Роман-трилогия "Легенда о герое и главном герое". К. Асмолов, Г. Панченко (возможен псевдоним Г. К.Аспан) Роман первый -- "ДЕМОН И ЕГО ГЕРОЙ". Книга первая -- "НА ОСТРИЕ КОГТЕЙ". СКОЛЬЖЕНИЕ НАД МИРОМ (опыт первого взгляда) Четко локализован, но по меркам его обитателей, должно быть, считается обширным. Обитатели -- существа плотной формы. Ментальная техника разработана слабо, хотя несколько зон повышенной концентрации отмечается. А вот зон дисгармонии -- зон, областей, точек -- более чем много. Не все связаны с деятельностью и представлениями обитателей Мира (да и обитатели, кажется, разнородны...). Самая глобальная как раз кроется где-то в глубине кристаллических пород у изножья одного из горных хребтов восточной полусферы. Если не принять серьезных мер -- то через каких-нибудь сотен пять оборотов (вокруг светила) в том месте можно ожидать серьезного катаклизма. Так что же -- туда? Не стоит торопиться. Вон и с тем западным хребтом вроде бы что-то связано (не сейсмическое, кстати), и вообще... И вообще -- кажется, основной дисбаланс все-таки сопряжен с обитателями Мира. Мир этот, по-видимому -- из числа сотворенных, а не саморазвивавшихся. Но это как раз не имеет особого значения: Демиург, похоже, прекратил вмешиваться в дела созданного им Мира, причем -- давно, не менее тысячи оборотов назад. Может быть, утратил к ним интерес. Или утратил контроль над ними. Или, может, даже умер этот Демиург. Так или иначе, данный Мир сейчас -- саморазвивающийся. Даже вроде бы угадывается присутствие вокруг него сотворенных Миров второго порядка, пока что недостаточно развившихся, чтобы отделиться от матрицы, во многом иллюзорных, но уже обретающих пронзительную ясность в деталях. Может быть, туда? Едва ли... Типичный "Мир седьмого Витка", как и следовало предполагать. Классика. Не так все просто и с классикой, особенно когда сам с ней дело имеешь впервые... Ну, на "просто" и рассчитывать не приходилось. И не нужно такое -- "просто". Да и не будет. Хотя бы потому, что разбалансировка -- диффузна: естественным путем на хоть какую-то, начальную локализацию уйдут многие доли вокругсветильного оборота. А окончательно пригодные для воздействия точки сформируются вообще через несколько оборотов. Так ли? Не знаю. Пока -- не знаю. Таков первый взгляд. Вот он каков, первый взгляд... - - - - - Я решил вести дневник, потому что... I. НАБЛЮДАТЕЛЬ, ПРИНЦ И ПРОЧИЕ 1 Боковое оконце было столь узким, что солнечный луч, казалось, с трудом протискивается сквозь него. В воздухе густо толклись пылинки и оттого луч был отчетливо зрим, объемен, чуть ли не осязаем; казалось -- он режет книгохранилище пополам, как мечевой клинок. Маллин вздохнул. Ему сейчас не хотелось думать о мечах. Именно потому не хотелось, что сейчас был четный день и близился час-второй-стражи. Это Маллин определил просто: именно ко второй страже летом солнце и посылало своих стражников, вот такие лучи в запыленных плащах, торить дорогу сквозь боковое оконце. Стало быть, весь остаток дня -- "мечевое время". Во всяком случае, для него оно будет таким. Маллин еще раз вздохнул. Подойдя к окну, он протянул руку, будто желая огладить луч. Потом украдкой выглянул наружу. Конечно, наставник уже был там, во дворе. Но, против ожиданий Маллина -- конный. И при копье. Рядом слуга держал в поводу еще одну лошадь. А на плече его лежало копейное древко, тонкое и легкое. Наставник сменил вид оружия, но это, собственно, было его право. Даже лучше, что сегодня -- так: на мечевых тренировках Маллин чувствовал себя вовсе глупо. А наставник, значит, решил проявить такт. Сегодня. Некоторое время Маллин, не шевелясь, стоял перед выходящим во двор оконцем. Наконец он опустил взгляд и сказал себе -- не вслух, но старательно, раздельно проговаривая внутренним голосом каждое слово: СЕГОДНЯ, да-да, сегодня была всего лишь назначена дата, когда будет праздноваться церемония совершеннолетия. Его, Маллина, совершеннолетия. Именно это, а не официальное объявление престолонаследника. А если ему в последние дни начало всякое там мерещиться -- например, что замковые слуги, и без того не избыточно почтительные, вдруг начали едва ли не впрямую зубоскалить над ним, а в положенных четвертьпоклонах высоких родом держателей гербов стала проступать торопливая небрежность -- так это именно мерещится. Чтоб не мерещилось -- хочешь, к лекарю обратись, чтоб прописал тебе какой-нибудь отвар (так и скажи: нужно, мол, лекарство, избавляющее от бредовых видений... или мыслей... все равно -- то-то хорош ты будешь!), хочешь, к капеллану (опять же, то-то будешь ты хорош!) либо к наставнику. Лекарь сейчас в отлучке: уже близок срок Большого Ристания, когда его искусство (понятно, не воинское) наверняка потребуется; ездит по окрестностям, обновляя и пополняя запас трав -- в лазарете остались разве что ученики. Капеллан... Но замковый клир последние дни ведет себя вполне двусмысленно (то есть как раз скорее уж однозначно: слова ни с кем нельзя сказать -- сразу углубляются в молитву, тем самым отсекая возможность говорить о суетном). Маллин в этом уже убедился по меньшей мере трижды -- и не хотел дать кому из клириков очередное искушение впасть в молитву лишний раз. Наставник -- вот он, наставник, во дворе. Тар Дотмон, взраститель тринадцатого поколения. Тринадцатое поколение (да, воистину древен их род) -- это двое сыновей ныне правящего герцога. Арконн, восемью годами старший -- и брат его Маллин. - - - - - С наставником обо всем этом не поговоришь. Раз он решил, что сейчас -- "время копья", значит, вдоль копейного древка и ляжет сегодняшнее послеполуденье. Тоска последних дней, дней ожидания Праздника Совершеннолетия (а хоть бы и объявления престолонаследника) к копейным упражнениям вовсе никак не приложима. Значит, и побоку ее. А если не поторопиться сейчас, то и самому можно... по боку... И по плечам. Древком, во время "копейного времени". Не в наказание (такого с герцогскими отпрысками даже взрастителю не дозволяется) -- как бы в ходе тренировки, когда за пропущенный удар можно корить разве что собственную неловкость или нерадивость. Такое взрастителю не то что дозволено, а прямо-таки даже поручено. И Маллин заспешил. Почти шарахнувшись от оконца, сделал шаг в сторону выхода, едва не налетел на стол -- огромный, из цельной плиты черного камня; двинулся в обход его... И -- встал недвижно, будто зацепившись взглядом за манускрипт, лежащий на каменной столешнице. Он, оказывается, совершенно забыл, для чего пришел в книгохранилище. А пришел он, чтобы -- как сам себе объяснил -- среди книг отдохнуть душой, отвлечься от тяжких мыслей о предстоящем ему "мечевом времени", которое на деле, правда, оказалось временем копейным. (Вот уж воистину -- отдохнул: все мысли были именно о том, от чего собирался отвлечься; про книги же и не вспомнил). Выходит, все-таки вспомнил, раз достал этот том со стеллажа. Но, кажется, так и не открыл его. А теперь уже и времени нет. Ну, как-нибудь в другой раз. Маллин бросил быстрый взгляд на переплет книги. Название было писано техтарскими рунами, нетускнеющим пурпуром по бурому фону уже выцветшего, тронутого рассыханием пергамента. "Сказанье о..." И Маллина словно швырнуло прочь от плиты подфолиантного стола, как прежде -- от выходящего во двор оконца. Быстро, избегая оглядываться, он прошел через Книжный зал. Только на выходе, уже стоя в дверном проеме, коротко глянул через плечо. И тут же отвел взгляд. Впрочем, теперь ему и в самом деле надлежало торопиться. Дверь в Книжный зал следовало бы оставить открытой настежь (иначе в переходах темно), но Маллин все же прикрыл ее за собой. Ничего, он здесь и в полумраке не заблудится. На ключ запирать все-таки не стал. Длинный сводчатый коридор: это только из окна до внутреннего двора рукой подать, а вот идти туда с яруса на ярус по всем переходам -- путь неблизкий. Даже останься дверь открытой, здесь все равно было бы слишком темно, чтобы прочесть что-либо. Между тем вдоль стен до самого потолочного свода тянулись полки с книгами. Как-то раз, года полтора назад, Маллин было попробовал прийти сюда со светильником -- и чуть не вышло худа: почти сразу сквозняком (тянуло здесь из многих щелей, скрытых стеллажами) искры швырнуло на книжные ряды, на дерево полок -- а все тут за века высохло до хруста... Хорошо еще, что "прийти со светильником" в действительности означало "прийти со слугой, держащим светильник". Слуга расторопно сбил огонь. Так книги в переходе и остались непрочитанными, даже неосмотренными. За эти полтора года Маллин не выбрал случая взглянуть на них при свете второй раз. И уже не выберет. Вернее -- тут он позволил себе самому в этом признаться -- не посмеет: в тот раз, должно быть, судьба его от чего-то остерегла огнем, и лучше уж ее послушаться, пока она не явила свою волю еще более недвусмысленно. (Брат как раз пошел бы наперекор... Даже не так: из-за готовности Арконна в таких случаях идти наперекор сразу, твердо и до конца, судьба как раз избегала подстраивать ему испытания в этом роде, видимо, не решаясь встать против него лицом к лицу на таком вот узком пространстве, как этот коридор книгохранилища. Впрочем, для "встать лицом к лицу" ей все-таки пришлось бы поискать другое место: застать старшего из герцогских сыновей в книгохранилище -- дело невозможное даже для судьбы...) С тех пор на третьей снизу угловой полке зияло, различимое даже в полумраке, темное пятно нескольких книжных переплетов, тронутых пламенем. Как гнилой зуб, портящий улыбку. Или оскал. - - - - - Именно возле того места надлежало сворачивать в боковой переход, столь же узкий и слабо освещенный. И Маллин, уже сделав было шаг за угол, вдруг задержался на полудвижении. Улыбка-оскал стеллажа была гнилозубой, а стала -- щербатой. Как раз на третьей снизу полке зиял проем. Нескольких книг недоставало, в том числе и тех, что с опаленными переплетами. Но Маллин действительно спешил, причем так, что даже ради этого и в самом деле загадочного происшествия не мог задержаться долее, чем на пару мгновений. И, убыстряя шаг, еще раз пожалел: следовало все-таки запереть зал, или, по крайней мере, убрать с видного места фолиант. Свернул за угол -- и снова осекся, сбившись с шага. В этом коридоре толщу стен местами прорезали окошки, такие же, как в читальном зале -- узкие, древние, малосветные. Лучи солнца, с боем прорываясь сквозь них, не рассеивали полумрак, а рубили его на куски -- и, будто лужи призрачной крови, на полу под каждым из оконец расплывалось световое пятно. В ближайшем из этих лучевых клинков, прямо в его светлой, сверкающей плоти сидел человек. - - - - - Малый переносной столик (раньше его здесь не было!) располагался под оконцем; человек сидел за этим столиком, спиной к Маллину. А на столике тяжко громоздилась стопка книг. И еще одна книга, раскрытая, была установлена перед человеком на подставке-пюпитре. На звук шагов сидящий не обернулся. Впрочем, он явно был стар (чтобы распознать это, не требовалось увидеть его лицо) и, следовательно, вполне мог оказаться туг на ухо. Правая рука старца, лежащая на столе, ровно и мерно движется: различимо слабое колыхание правого края бесформенно-ветхой хламиды, покрывающей его целиком, как саван. Он пишет? Переписчик. Обычный переписчик. "А ты кого ожидал увидеть, глупец? Думал, призрак это?!" По правде сказать, чуть ли не так Маллин сперва и подумал. Тут -- старые залы, прежде в эту часть книгохранилища переписчиков не посылали, Маллин вообще имел основания полагать, что до него тут со времен правления Клодмейра (а это -- под двести лет!) никто и не бывал. А так как вот эта галерея -- часть замковой стены, то здесь вполне могут жить... ОБИТАТЬ существа из числа мертвых... Во времена Великой Войны, когда эта стена и вправду была внешней, отграждающей от Врага, при иных штурмах тут, говорят, все переходы были трупами завалены, как земля листвой по осени: люди, демонические твари, оживленные магией мертвецы, магическим же оружием сраженные во второй раз... - - - - - Давно уже замок-столица разросся, окружил себя новыми стенами. И нынешнее книгохранилище -- давно во внутренних пределах. Да и внешние стены во времена малых войн пытались штурмовать всего лишь враги -- не посланцы Врага... И переписчики, низший и немногочисленный разряд замкового клира -- самые обычные люди. А что один из них вдруг оказался послан в необычное место -- так это лишь потому, что весь замок-столица кипит непривычной активностью, от которой и клир не остался в стороне; все лихорадочно готовятся к... Ко ДНЮ СОВЕРШЕННОЛЕТИЯ младшего из герцогских сыновей они готовятся. Вот к чему. - - - - - Все эти мысли в голове Маллина пронеслись мгновенно. При том он отнюдь не замедлил шаг. Наоборот -- ускорил. Правда, мимо переписчика он отчего-то вдруг прошел чуть ли не на цыпочках. Так и остался им не замечен. А вот по спиральной лестнице на нижний ярус не просто быстро шел -- бежал Вприпрыжку. Может, и не совсем ему такое к лицу -- но кто же его тут увидит... И свет полоснул по глазам Маллина, когда перед ним открылась арка, ведущая в замковый двор -- широкая, четырем всадникам в ряд проехать... Сейчас во дворе был лишь один всадник: взраститель. О дву конь, о два копья и об одном слуге (так говорят?). И этот слуга подвел Маллину коня. - - - - - ... Трехзубый наконечник-коронка вновь ударил по телу Гоблина. Вновь не свалил. И вновь латный истукан, без скрипа провернувшись вокруг оси, хлестнул вслед пронесшемуся мимо него конному двухсекционником -- сильно и метко, будто вправду имел возможность прицелиться. Попал. Больно. Маллин удержался на спине лошади, не схватившись позорно за седельную луку (за этим тар Дотмон, конечно, следил с особым вниманием). Но в ушах у него зазвенело: ударная секция, конечно, была обтянута сукном в несколько слоев, однако от того не сделалась менее увесистой. Доскакав до края двора-для-тренировок, вышколенный конь развернулся, не дожидаясь приказа поводьев. Новый заход. Глухо стучат копыта по ковру ровно стриженной травы. Щиплет глаза пот: солнце давно миновало зенит, но -- жарко. ...Издали могло показаться, что всадник идет в атаку на труп казненного, посаженного на кол человека. Само собой, такой варварский способ казни в пределах столичной резиденции применен быть не мог; да и в любом случае -- не в доспехах же на кол сажают! Гоблин (кто придумал так называть чучела-тренажеры -- Единый знает; давняя это традиция), высившийся на поворотном столбе, казалось, излучал невыносимую самоуверенность. Маллин мог поклясться: следя за ним из-под забрала, истукан сейчас ухмылялся -- нагло, злорадно... Разумеется, нет у него под забралом губ, чтобы ухмыляться, и нет глаз, чтобы наблюдать. Но Маллин едва удержал себя от желания направить корончатое острие своей пики в одну из щелей наличника. Удержался все-таки. Такой укол -- из числа запретных... Вооруженная рука манекена, казалось, была готова парировать атаку -- и именно по ней Маллин на этом схождении нанес удар, метя под выпуклую скорлупу оплечья, а вовсе не в прикрытый турнирным щитком левый бок, как на прошлых заходах. Попал, но -- чуть-чуть не так, как нужно: высокий гребень наплечника отразил трехзубое острие. Сила толчка заставила Гоблина лихо крутнуться вокруг поворотной оси -- и его двухзвенный цеп снова рассек воздух. Маллин склонился вперед, почти пал лицом на конскую гриву -- и колотушка вскользь прошлась вдоль его спины. Сейчас боли не было: лопатки Маллина защитила панцирная стеганка. Доспех -- не доспех, скорее уж утяжелитель, чтоб тело не привыкало к безбронной легкости; но на сей раз он оказался кстати. И вообще, этот последний заход -- почти удача, первая за сегодня: они с Гоблином обменялись ударами, пусть и не совсем верными, но, может, как раз оттого "взаправдашними", словно в настоящем бою. (Так?) Поворотив коня у противоположного края двора - для - тренировок, Маллин бросил взгляд на наставника -- и понял: не так. И перестал считать прошлый заход удачным. Даже частично удачным. Взраститель был хмур. Высясь на рослом коне, словно обшитая броней осадная башня (он-то был не в тренировочном заменителе лат, а в полном доспехе, демонстративно избегая соблазняться легкостью безбронья), тар Дотмон смотрел в землю -- что для осадных башен есть вещь малохарактерная. На несколько мгновений в замковом дворе воцарилось молчание. Молчание и неподвижность. Мрачно замерев, молчал наставник. И робко замерев, молчал на своем неподвижно вставшем скакуне Маллин: правда, при взгляде на него стороннему наблюдателю мысль об осадной башне пришла бы в последнюю очередь. Разумеется, молчалив и неподвижен был также Гоблин, оседлавший свой столб, конечно, не как приговоренный -- орудие казни, а (теперь это виделось ясно), как рыцарь -- боевого коня. А слуга, маячивший в отдалении, не то что стал неподвижен и молчалив -- он вообще как бы исчез, растаял в знойном воздухе. Потом одна из лошадей всхрапнула -- и прервалось наваждение. -- Скверно... -- сказал взраститель. За все "копейное время" это было его первое слово. И, развернув поперек седла свое копье (он так и держал его в руке, даже в стремя не вставив), положил ладонь на древко как раз там, где начиналось его сужение -- чуть выше точки баланса. Не до конца порушенная тишина отозвалась на это движение сухим стуком: закраины железной перчатки звонко куснули дерево. Сие означало: ломай копье. Конец тренировки -- и вершина ее. Конец и вершина "копейного времени". - - - - - Бродячие артисты знают много пьес, но они большей частью низкопробны. Так что перед благородными зрителями обычно играют лишь малую толику этих постановок -- пять-шесть. Самая популярная из этих пяти-шести, безусловно, "Сватовство варвара". Но лишь немногим уступает ей такая знаменитая комедия, как "Простак из Заозерья, или Серебряное Шитье". В этой пьесе есть такой эпизод: когда заходит речь о призах, завоеванных на прошлогоднем ристании, один из персонажей (не сам Простак, а его спутник: крестьянин, направляющийся на ярмарку) возмущенно говорит: "Виданное ль это дело -- присуждать золотую шпору тому, кто в один день сломал дюжину копий! Да любой плотник за день сумеет сломать впятеро больше!" Тут актер, как правило, надолго замолкает, давая зрителям отсмеяться всласть. ...Впрочем, мужику такое высказывание простительно -- особенно если учесть, что его мнения никто не спрашивал, да никого оно и не интересовало. Он, мужик, в своей жизни ездил разве что на пузатых крестьянских лошадках -- где ему знать, каков под седлом рыцарский конь и сколь тверд в глубоком седле рыцарь, изготовившийся к таранному напору... И что есть такое этот таранный напор, крестьянину тоже неведомо... Правда, в "Серебряном Шитье" крестьянин почти сразу получал достойную отповедь. Эту отповедь ему давал Отставной Привратник (второе по значению действующее лицо пьесы) -- персонаж, наименее из всех комический. "Не можешь на ударе сломать копье -- значит, не умеешь им владеть" -- вот что он отвечал мужику. Какая-то особенная реакция зрителей в этом месте не ожидалась: самое что ни на есть известное, правильное утверждение. Даже избитое До синяков. - - - - - К сроку наступления совершеннолетия отпрыскам из рыцарских семей уже полагается уметь на таранном разгоне наносить удар должной силы -- такой, которого не выдерживает копейное древко. Арконн, старший отпрыск тринадцатого поколения, впервые нанес такой удар, едва сравняв дюжину лет от роду -- то есть на два года раньше, чем получается у большинства проходящих обучение отроков. Наставлял его во владении оружием все тот же тар Дотмон. И уж конечно, способность наставника-взрастителя передавать юнцам свое боевое уменье с той поры не стала меньшей. Но для младшего отпрыска тринадцатого поколения эта проба копья стала проклятьем. То есть для него многое было проклятьем, но это -- чуть ли не паче всего. Он наезжал на Гоблина еще четырежды. Два раза манекен, проворачиваясь, отвечал ударом на удар; на третьем заходе Маллин, правда, ткнул его точно в центр кирасы, не устремляя во вращение. Натужно скрипнул опорный столб -- но не подался. И копейное древко не подалось: осталось целым. И на четвертом заходе Маллин тоже не получил от чучела ответного удара двухсекционником. Потому что его копье вновь пришлось по середине нагрудной пластины, и снова заскрипел столб, а Гоблин чуть запрокинулся назад, как всадник, теряющий опору -- но опору потерял не он: от соударения Маллин вылетел из седла. Тут же вскочил, ища взглядом оброненное копье. Древко оставалось целым. С некоторым запозданием, но все же довольно быстро рядом материализовался слуга, подвел лошадь. И Маллин уже вскочил в седло, уже принял поданное слугой оружие -- когда замер, ощутив упавшую на него тень. Тар Дотмон высился рядом с ним осадной башней. Маллин вздохнул и покорно перехватил копье в положение "древковый бой". До того он держал его хватом "таранный натиск", все еще надеясь, что ему будет позволено совершить хотя бы одну попытку сверх уже сделанных. Он понимал, конечно, что для него значит этот поединок -- благовидный заменитель порки. Но наставник, должно быть, и вправду не видел иного выхода. (Между прочим, с братом взраститель задолго до церемонии совершеннолетия перестал практиковать поединки -- то есть ТАКИЕ поединки, с ТАКОЙ целью! Могло не получиться, а главное -- причин не было) - - - - - Маллин ошибся. Подъехав к нему вплотную, наставник (его пика все еще лежала поперек седла) протянул правую руку ладонью вверх. Маллин торопливо попытался отдать ему свое оружие. Именно попытался -- потому что, как оказалось, вновь не угадал намеренье взрастителя. Тар Дотмон не взял легкое копьецо -- лишь придержал его двумя пальцами возле ударной части. Извлек стержень-фиксатор, снял корончатую насадку. Слуга метнулся помочь -- но тар Дотмон, не обращая на него внимания, сам приладил эту насадку к наконечнику своего копья, благо венчало его острие той же формы: пронзающий трехгранник. Был трехгранник, стал трехзубник. И не пронзающий, а толчковый. (Не напасешься кирас для манекенов, если на каждой тренировке их дырявить!) А древко копья в руке тара Дотмона не было ни тонким, ни легким. Обычное боевое древко, рассчитанное на полносильный удар. ...Разгон наставник взял половинный, от середины двора-для-тренировок. Но с места пустил своего жеребца в намет. Слуга от большого ума все еще продолжал стоять неподалеку от Гоблина -- но сейчас он опрометью кинулся в сторону, воочию узрев летящий на него стенобитный таран. А Маллин наблюдал эту атаку сзади, из-за спины наставника -- и у него вдруг возникла совсем иная мысль, вовсе не опирающаяся на образ тарана или осадной башни. Но эта мысль была столь странной, что и не удержалась на поверхности сознания дольше мига, скользнув вглубь, будто дождевая капля, выискавшая стык меж черепицами... - - - - - На сей раз Гоблин ждал всадника отнюдь не с вызывающим видом. Он будто сгорбился, будто опасливо ерзнул по столбу, прикидывая, как ему уклониться от сшибки. Тяжелый двухсекционник в его руке сейчас вовсе не казался оружием. Да ведь и не являлся им в самом-то деле... Соударение было ужасающим: звон железа заглушил конский всхрап и человеческий выкрик-выдох (на таранной сшибке нельзя удерживать воздух в груди -- это и Маллин усвоил). Искры брызнули звездчатой струей, фонтаном. И деревянными щепками брызнуло копье, расколотое до рукояти. Но то, что оно должно было сделать -- сделало. Поворотный столб рухнул: он ведь и был установлен так, чтобы падать от удара по-прямой, сильного и точного, не растраченного на вращение Гоблина. Но латный истукан, которому надлежало повалиться вместе со столбом, кувыркнулся в воздухе, сорванный с шарниров. Отлетев шагов на пять, рухнул в траву вниз лицом -- лицом, которого не было. Наставник, дав коню волю, проскакал до края двора. Назад возвращаться уже не стал, сразу повернул к расположенным как раз с того края воротам: "копейное время" завершилось. Маллину оставалось только последовать за ним. Что он и сделал. Уже подъехав к воротам, украдкой глянул через плечо, будто надеясь увидеть что-то, оставленное на дворе-для-тренировок -- что-то важное, позабытое... Увидел бегом поспешающего следом за всадниками слугу -- и, торопливо отвернувшись, пришпорил коня. 2 Я решил вести дневник, потому что... Не так-то легко в этой системе кодирования информации объяснить, почему. Сначала было хотел написать -- "потому, что так здесь делают все". Да нет, очень немногие здесь так делают -- даже из числа тех, кто владеет навыками письма и имеет достаточный досуг. Это, кстати, до сих пор для меня загадка: почему? Ладно. Не единственная это здесь загадка. И не первоочередная. Итак. Итак, я решил вести дневник, потому что, во-первых, это позволяет мне (в моей нынешней форме) лучше запоминать и систематизировать события. Во-вторых, потому что это дополнительный способ постигнуть некие здешние закономерности (дневник-то, волей-неволей, приходится вести, приноравливаясь именно к ЗДЕШНЕЙ системе восприятия!). В-третьих -- и это отчасти следствие из "во-вторых" -- в моем положении ведение дневника просто считается рекомендованным. Об обязательности, конечно, речи нет. Отчет? Ни в коем случае. Самоотчет, самоответ, объяснение: "Почему сделал именно так?" Сам-себе-Киентунг. В-четвертых (а по правде говоря -- во-первых!), потому, что мне это нравится. Будем считать, что я обладаю определенными талантами, которые можно назвать литературными. - - - - - Вот уже второй день хозяин смотрит на меня косо. Неделю назад я попросил его приютить меня Создателя ради, потому что не имею, чем оплатить стол и ночлег. Насколько я понимаю, реалиям этого Мира все это не противоречит, так как персонажи, подобные мне, обычно не имеют эквивалентов платы в виде ценящихся здесь металлов с высоким уровнем электропроводности. Владелец постоялого двора ответил на просьбу согласием -- что опять-таки вполне сопрягается со здешними реалиями; ну, хотя бы потому, что мое присутствие вызывало дополнительный приток любопытствующих, часть из которых заказывала себе ужин, расплачиваясь монетами, сделанными, в основном, из металла с зарядом ядра 29. Некоторое количество этих монеток любопытствующие передавали в мое распоряжение, называя это "пожертвованиями". И вот, начиная с позавчерашнего дня поведение хозяина заметно переменилось в том смысле, который я охарактеризовал термином "смотреть косо". Вопрос: почему? Ответ: ... (оставляю пропуск -- ответ пока отсутствует.) - - - - - Я написал -- "в этом Мире" -- и сам уже вижу свою ошибку. "Этот Мир" отнюдь не есть что-то вполне единое. Мне ли не знать! (Строго говоря, окажись иначе -- мне бы тут и делать было нечего). Скажем так: в ЭТОЙ части ЭТОГО мира. - - - - - Интересная деталь: монетки, эти кружки металла, которые здесь служат мерой цены (а во время своей предыдущей попытки, в Оркене, я воспринимал их как украшение -- и, по-видимому, был отчасти прав) -- так вот, эти монетки, похоже, имеют единое происхождение. Во всяком случае, это касается тех из них, которые состоят из металлов с зарядом ядра 47, 79 и тем более -- 29; таковые здесь наиболее употребительны. (Примечание первое: насчет элемента с зарядом ядра 47 существует определенная неясность. Кажется, аборигены склонны полагать, что в их мире существует некий двойник этого металла, абсолютно идентичный ему по всем физико-механическим свойствам, кроме неизмеримо более высокой способности противостоять разрушающей деформации. Скорее всего, это -- сведенья, порожденные зачаточным состоянием их комплекса знаний о Природе Вещей вообще, и природе веществ -- в частности. Это, по-видимому, вообще неизбежно для существ с опосредованным восприятием Мира). (Примечание второе: с другой стороны, ведь и в Оркене мне как будто попадались такие сведенья, которые я, правда, специально не фиксировал -- не до того было. Так что, может быть, эта информация и заслуживает специального внимания. Но не сейчас и не моего: мне, вероятно, опять же будет не до того). (Примечание третье: впрочем, металл горностепей Оркена -- в значительной мере завозной. Может быть, вместе с грузом караванными тропами пропутешествовал и комплекс легенд). И хватит об этом. - - - - - Сегодня, проходя по улице, видел презабавную ауру. Такое впечатление, что один орнамент хотели перекрасить или даже переделать в другой. Общественный статус носителя этой ауры, судя по внешним признакам, определяется словосочетанием "почтенный негоциант". Кажется, он соответствует именно внешнему, наложенному орнаменту. Для моих целей носитель этой ауры, а тем более сама она, в принципе не подходит. Но сочетание цветов очень любопытно. - - - - - Признаюсь: хотя цель для меня обрисовалась вполне четко, способы достижения ее мне видятся все еще туманно. Вернее, так можно сказать: способов как будто много, но возникают обоснованные сомнения, что их удастся реализовать. (Имеются в виду, конечно, способы, не связанные с затратами энергии планетарного масштаба: такой путь решения проблемы вряд ли можно назвать оптимальным). - - - - - Во время беседы с одним из местных употребил абсолютно ясное описание: "шершавый левонаправленный квадратный запах темно-фиолетового оттенка"*. ============= * Речь шла об аромате одного из местных цветов, который здесь считается приятным, хотя и шибает в нос на расстоянии едва ли не в четверть радиуса планеты. По-прежнему считаю, что моя формулировка исчерпывающе точна. Понимания не встретил. Прибег к объяснениям. Понимания опять-таки не встретил. (Примечание: в конце диспута оппонент попытался перейти от словесного взаимодействия к физическому, однако его активные действия не прояснили ситуацию и не достигли цели. Мне даже не без определенного труда пришлось спасать его от серьезных ушибов, когда он, в очередной раз промахнувшись, вознамерился упасть на мостовую лицом вниз. Кстати, похоже, что принцип ухода от удара с использованием для этого силы противника не известен здесь ни на каком уровне взаимодействия). В процессе беседы в собравшейся толпе зевак дважды было произнесено слово "ди'нель"; кажется, это относилось ко мне. Говоривший почти не вкладывал в него смысла, произнося чуть ли не как простое созвучие. Чисто по звуковому ряду определить значение у меня не вышло (до сих пор), а проводить тогда сканирование не стал, рассудив, что успею, когда покончу с объяснениями. Ну, и не успел. Зевака удалился (и его сознание вместе с ним), а я даже примет его лица, одежды или ауры не запомнил: это было на самой периферии восприятия. Все же интересно и полезно разузнать, что этот тип имел в виду. Ди'нель. Семантически -- что-то связанное с "вестями" и "дорогой"; а по другим вариантам -- с "Мудростью" и "Путем" (именно так: интонационно выделяя значение, что на письме передается заглавной буквой). Впрочем, тут возможны многочисленные толкования. Одно из значений слога "'нель" -- "место, куда сходятся пути". Вообще-то сие есть просто синоним слова "поселенье", "село", но в определенном контексте его можно понимать и как "главное поселенье" -- то есть столичный город. Столица. Мудрый Путник, несущий Весть в Столицу? Это мысль. Это одно из возможных решений -- кстати с минимальными энергозатратами. ...И все- таки это -- лишь одно из возможных толкований. Будь проклята (как здесь говорят) эта опосредованная форма передачи мыслей! Ди'нель. - - - - - Здешние меры длины, в отличие от оркенских, сопрягаются обычно не с расстоянием полета рабочей части метательного оружия, а с расстояниями, соизмеримыми с длиной дневного пешего пути. Лига. Большая, малая (средней почему-то нет). Двойная лига, она же -- спаренная. "Дождевая" лига: для бездорожья... Это -- большие меры. А малые сопряжены с размерами человеческого тела или отдельных его частей. Локоть. Шаг -- впрочем, это не часть тела; двойной шаг; "дождевого" шага нет... След (ступня). Пядь. И еще одна малая мера -- лоб. Исчисляется в пядях. - - - - - Проблема с косыми взглядами хозяина, по-видимому, разрешилась. Я синтезировал несколько образцов монет -- так, чтобы заведомо перекрыть стоимость моего проживания (если это действительно эквивалент платы) или диапазон художественных пристрастий хозяина (на случай, если тот воспринимает их как аналог хоть и дорогостоящего, но все-таки украшения). С точки зрения вычеканенного по поверхности узора монеты, на уровне здешних знаний, не отличимы от оригиналов. Материалом синтеза служили металлы с зарядом ядра 13, 26, 28, 29, 30, 47, 79 и 82. Естественно, для каждой монетки -- отдельный металл: сплавы, насколько мне известно, используются здесь для изготовления фальсифицированных дубликатов, а это не соответствовало избранному мной имиджу. Реакция хозяина, правда, была парадоксальной. То есть сперва вообще никакой реакции не было, кроме того, что он замер на полудвижении, одновременно продолжая бросать косой взгляд, но на сей раз отнюдь не на меня, потому что оба его глаза скосились в разные стороны. Я даже сперва засомневался, не считает ли он в простоте своей какой-либо из этих металлов радиоактивным. Слов хозяин не произносил и я было собрался читать его мысли, но читать оказалось нечего. Звенящая пустота. И где-то в самой глубине, вовсе не мотивированный ситуационно -- напев детской песенки. А еще почему-то запах слив. Тоже, должно быть, детское воспоминание. (Вопрос: отчего? Ответ: обдумывать не надлежит; малоинформативно в любом случае). Лишь когда народ в трапезной, где происходила эта сцена, очнулся и недоуменно загудел, хозяин пришел в себя. Тут у него появились и слова, и мысли, причем -- много сразу, и все не завершенные. Они толпились, скучиваясь и пихая друг друга, как молекулы в жидкости на грани термического перехода в газообразное состояние. Ди'нелей среди них -- слов и мыслей -- не было. Ни единого. Монеты, впрочем, взял и проворно унес куда-то. - - - - - По-видимому, мое пребывание здесь исчерпало себя. "Здесь" -- это не в этой части этого Мира* (недавно выяснил: местные большей частью именуют эту часть "Герцогством", хотя часть из них часто применяет иной термин), а лишь конкретно на этом постоялом дворе и его окрестностях, которые я за несколько дней основательно исследовал. Нужную информацию это принесло лишь в том смысле, что я понял: здесь мне делать нечего. "Здесь" -- то есть, пожалуй, во всем Горном Приграничье, что там постоялый двор... ================== * Примечание: три "это" подряд -- видимо стилистическая погрешность. Учесть на будущее. Впрочем, вряд ли данная погрешность имеет значение в личных дневниках, которые ведут -- если ведут -- обитатели этого Мира. Вопрос: значит ли это, что в принципе я мог удалиться и не платя, раз уж все равно мне уходить? Ответ: от меня не убудет, расход энергии мизерный. Другое дело, что с оплатой я все равно что-то напутал... Ладно. Так или иначе, она принята. - - - - - Поведение аборигенов здешних окрестностей также порой выглядит парадоксальным. Они знают о специфике своего региона обитания, это знание даже подчеркивается ими в общении с жителями других регионов ("Мы -- приграничники!"). Но знание это как-то умудряется существовать отдельно от их поступков, их мыслей, их жизни -- вообще от всего. Вдвойне парадоксально это для обитателей именно ближайших окрестностей. Они ведь и о Перевале знают не только, что он есть, но и что он рядом. Даже получают от этого соседства некоторую выгоду (правда, небольшую). Выводы? Никаких выводов. У них. У меня, к сожалению, появляются... - - - - - По поводу монет и не только их. Запомнить: словесное обозначение металла с зарядом ядра 29 -- "краснуха" (жаргонный термин -- "медь"), 47 -- "блестяшка" (на жаргоне -- "серебро"); обыденное или жаргонное название его двойника выяснить еще не удалось. Для 79-го элемента тоже пока что удалось однозначно интерпретировать лишь редко употребляемый жаргонизм: "золото". Обыденная терминология отчего-то не строга ("навар"? "отмазка"? "да-это-больше-чем-ты-стоишь-вместе-со-всеми-потрохами-козел"?). Остальные элементы для изготовления монет, видимо, используются крайне редко. - - - - - Не забыть: "Народ Оркен" и прочие термины этого плана, принятые по ту сторону гор (просто Народ, просто Оркен, Народ Силы, Верховые, Люди Колчана и т.д., не говоря уже о названиях племен) -- это именно самоназвания. Здесь они не в ходу. В самом Герцогстве, да и вообще в пределах Королевства, наиболее употребим термин "варвары". Ну, еще -- "лосерогие", но это уже простонародный вульгаризм, наподобие терминов "медь" или "золото". Это -- важно. Основная моя деятельность (во всяком случае, на ближайшем этапе) будет проходить в среде благородного сословия. Судя по имеющимся данным, если я начну пользоваться языковыми нормами низших кругов, мои слушатели окажутся очень разочарованы. Если же я употреблю оркенские самоназвания (особенно -- такого плана, как "Народ Силы"), то разочарование слушателей, пожалуй, сменится даже более негативными чувствами. А спасать от неизбежных при этом ушибов сразу многих -- неоправданная трата энергии. И, главное, времени, которое не в избытке. - - - - - Сегодня наконец-то удалось расшифровать значение термина ди'нель. То есть это даже не было расшифровкой в собственном смысле. Все произошло очень просто. В речи одного из встречных я уловил это слово. Тут же проверил, какой образ соответствует ему в сознании; просто так проверил, на всякий случай, без особой надежды. На сей раз образ оказался вполне осмысленным. Термин этот действительно слагался из понятий "весть" (с некоторой корректировкой) и "место, куда сходятся дороги" -- населенный пункт, одним словом. Все действительно было несложно. Но... Но. "Весть" -- с оттенком неверности, недостоверности; вздорности. Глупость, короче говоря. "Повторяющий глупости". Дурак. (Недаром я с первого раза уловил смысловую связь с указателем на уровень интеллекта). А указатель на множественность дорог, сходящихся в населенный пункт, стоял в локальной форме. Есть такое в здешней грамматике: "Локальное множественное число". Значит -- не множество, а именно "немножество". Стало быть, имелся в виду маленький населенный пункт. Не "главное", а именно обычное, заурядное поселение. Село. Деревня. "Повторяющий глупости житель деревни". Деревенский дурачок, стало быть. Возможный вариант: "бродячий дурачок". Это -- если "'нель" понимать все-таки как дорогу, путь, а не место схождения путей. Вопрос: меняет ли это уточнение смысл? Ответ: ... !!* =============== * Мысленно я произношу одно из наиболее эмоционально насыщенных словосочетаний, которые мне удалось услышать от хозяина постоялого двора в момент передачи ему монет. "Мысленно" -- потому что способа передать его на письме (согласуясь с общепринятыми правилами здешней грамматики) я пока не нашел. - - - - - Первоначальная стратагема, насколько я помню, формулировалась как "Мудрый Путник, несущий Весть в Столицу". Неплохая идея, между прочим. Да, как бы там ни было -- неплохая. В конце-концов им, видимо, если чего и не хватает, так это свежей информации. Ведь ситуация и в самом деле начала меняться кардинальным образом совсем недавно. Всей полноты картины в Герцогстве явно еще не представляют. Представят -- вынуждены будут действовать. Именно вынуждены; не враги же они сами себе! Вывод: действовать в рамках прежней стратагемы, хотя она и базировалась на неверных предпосылках. Так? Да, так. - - - - - Местный термин, означающий оборот планеты вокруг светила -- "год". - - - - - Я придумал вполне достойное название-заголовок для своих записей: "Дневник наблюдателя". "Наблюдатель" -- термин не совсем верный. Но остальные, известные мне, неверны совсем. (Не "участник" же! Тем более -- не "соучастник"...). Итак, ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ. Именно эти слова я и помещу на обложке. Если, конечно, у моих записей когда-либо будет обложка. Отчего бы ей не быть. Вот прямо сейчас ее и создам. 3 Зал был велик. Он был бы просто огромен, но ряд колонн по центру вдоль длинной оси помещения делил его пополам, одновременно как бы уменьшая. Восхищенному взгляду стороннего наблюдателя (сейчас посторонний не мог здесь оказаться, но вообще-то их в зал иногда допускали -- специально для бросания восхищенных взглядов) колоннада явила бы свое сходство и с заповедной чащей высокоствольного леса, и со столь же нерукотворной красотой пещерного грота, пронизанного частоколом сталактитов. Это сходство было вполне намеренным; смысл его диктовался давним прошлым, а возможность -- прошлым сравнительно недавним, ибо лишь при дедах-прадедах, а то и отцах нынешних зодчих сложное, изощренное искусство камнетесания достигло, наконец, подобающей высоты. Время от времени из проемов между колоннами появлялись слуги, двигавшиеся бесшумной поступью; эта поступь, а так же их одеяния тоже странным образом заставляли думать одновременно об обитателях лесной чащи и пещеры -- олени среди стволов, летучие мыши меж сталактитов... Ну, разумеется, ни одна деталь их одежды, тем более ни единый жест ВПРЯМУЮ не напоминали о лесной дичи, а паче того -- пещерной нечисти. В том и заключалось высокое искусство услужающих -- тоже до подобающей изощренности доведенное сравнительно недавно, поколения два назад, не более трех. По правде говоря, слугам сейчас вовсе нечего здесь было делать. Один из них поправил фитилек курильницы; достав из поясного кошеля серебряный с чернью сосуд малого размера, откинул крышку -- мелодичный звон коснулся слуха присутствующих нежно, как дуновение воздуха, порожденное перьевым опахалом (обмахивальщики из числа слуг тоже были тут, но стояли со своими опахалами поодаль, бездействовали -- под сводами зала и так царила приятная прохлада). Долил в чашу тщательно отмеренную дозу благовонных смол. Лишь подлинный ценитель мог вполне осознать, что действия слуги -- услада зрению, а не обонянию: ароматный дымок и так поднимался уверенной струйкой, потому что запас благовоний был далек от иссякания. Другой слуга с озабоченным видом поправил узорчатый ставень, чтобы дерзновенный солнечный луч не смел падать непосредственно на лица беседующих, вызывая их недовольство своей излишней яркостью. Он -- луч -- правда, и без того не отваживался на подобную дерзость; так что приятное глазу рассеянное освещение зала от этих манипуляций не стало ни более, ни менее приятным. Третий и четвертый слуга... Совершенно не важно, впрочем, с какой целью появлялись третий и четвертый слуга и какие действия они произвели. Это было -- Служение. Даже не играло особой роли, что посетитель, удостоенный приема, по-видимому, был не в состоянии оценить всего этого. Да и не стоил он того, пожалуй, чтоб ради него демонстрировать все тонкости церемониала. (Хотя это уж не слугам решать). Все равно -- не ему являли услужающие свое искусство. И не герцогу даже. Тем более -- не себе самим. Просто ими уже давно была усвоена высокая истина Служения, согласно которой оно -- Служение -- самоценно. А восхищенный взгляд, которым могут его удостоить -- что ж, это дополнение важное и достойное, но именно и только дополнение. Так придают доспеху окончательный блеск, протирая его промасленным шелком, волосяной кисточкой, птичьим крылом -- это скорее уход, чем Служение: сии предметы лишь скользят по полированным пластинам брони и желобкам на их стыках. Однако сперва все же требуется изготовить -- нет, СОЗДАТЬ -- доспех, чтоб было, по чему скользить... Служение -- это не шелк, кисть или птичье крыло. Нет. Это -- сам доспех, совершенство стального кружева. Уж если что может быть сопоставлено с шелковой тряпицей, волосяной кистью или же мягкоперым крылом, так это -- внешнее признание Служения. Тот самый восхищенный взгляд. Вслух высказанное или просто молчаливое одобрение (конечно, со стороны господина или его благородных гостей -- не просто посетителей, которых он изволит принять). Даже материальные признаки такого одобрения: полученный в дар браслет-обручье, кольцо, одеяние, даже презренный звон монет, даже просто пища -- отчего бы и нет, в конце-концов?! Все это -- весомо. Все это -- достойно. Но при том -- подобно не просто даже шлифовке, но именно дошлифовке кованного совершенства Служения... Научиться пониманию этой вроде бы простой истины нельзя. С таким пониманием нужно родиться. И пронести его, по меньшей мере, через три поколения. - - - - - Тускло поблескивали развешанные здесь же, по стенам зала -- будто специально для того, чтобы наглядно подтвердить эту истину -- старые брони, служившие еще славным предкам, покрытые даже не чернью (прежде не умели, увы, толком воронить сталь), а тщательно сберегаемой временной патиной, равной благородной седине металла. Они честно Служили; и их время прошло. Сдержанной силой живой жизни дышат молодые латы, чье Служение -- ныне: изящные, как драгоценные украшения, мощные и несокрушимые, как самая стена замка, на которой они сейчас укреплены. На двух из зальных стен, кажется, вовсе не углядеть каменной основы: они сплошь, от пола до потолочных балок, покрыты ратной сталью, вычерненной и густо посеребренной -- будто на звездное небо глядишь. На каждом доспехе узор серебром-по-черному особый. Это определялось желаньем и возможностями владельца либо доспешных дел мастера, а порой даже всплеском моды -- мимолетным и кратким, сроком на треть поколения, много на половину. Служа защитой плоти, на живых людях, эти брони меж собой не гармонировали. Во всяком случае -- деталями узора. Но сейчас, здесь, на так называемой "оружейной стене" -- на обеих стенах -- брони с великим тщанием были расположены так, чтобы высеребренные их части образовывали как бы совокупный, на всю стену узор, подобный серпу. ...Чтобы хранить это великолепие надлежащим образом -- тоже Служенье требуется, да уж и Служители (а слуги, знающие высокую истину Служения -- как раз таковые и есть). Вот, скорее всего, как раз в их число входили третий и четвертый из появившихся слуг. А дело их было -- поправить доспехи (будто и впрямь они висят косо!), проверить надежность креплений, еще и еще раз пройтись по стальным пластинам перьевым опахалом. Не прислуга, не обслуга -- Служители брони. Хранители брони. А заодно -- Служители и Хранители мечей, ибо только мечи признаны достойными того, чтобы висеть рядом с бронями. - - - - - Если уж на то пошло, и не всякому мечу находилось место на этой стене, потому что есть свои ранги и внутри такой категории, как благородство, пусть даже благородство оружия. По мнению величайших Мастеров клинка -- каковыми Герцогство не было обделено -- ныне лишь меч типа "эндарейл" или, как его теперь называют даже не в просторечьи, "эндар", по-настоящему заслуживал статуса "наиблагороднейший". Потому -- исключительно эндары и висели сейчас на оружейных стенах главного в Герцогстве зала -- Рыцарского зала Столичного замка... Впрочем, здесь в Рыцарском зале находится лишь один из тех, кто опоясан рыцарским поясом. Но этот один стоит многих. Это -- герцог, первый рыцарь герцогства, не знающий равных в благородных сражениях. Все вышеперечисленное -- титул; но каждое слово этого титула есть святейшая истина. Ну, так скажем: истина, приукрашенная лишь немного. Четырежды правдивость этого титулования была подтверждена не силой власти и не весом родословной -- а родословная, насчитывающая восемь столетий, весит немало, надо сказать! -- а звоном стали на Большом Ристании, главном турнире года. Да, представьте себе, четыре раза старший герольд вручал первый приз -- венец-оголовье из Истинного Серебра -- тому, чьей собственностью этот венец и так являлся: первому рыцарю, предводителю рыцарства. Предположить, что Большом Ристании участники турнира могут сражаться с кем бы то ни было, хоть даже и самим устроителем Ристания, не в полную силу -- предположить такое может лишь тот, кто вовсе незнаком с обычаями рыцарства. (Иные из злоязыких горожан могут съязвить: "...а так же тот, кто знаком с этими обычаями слишком хорошо!" Ну, и Враг с ними -- и со злоязыкими, и с горожанами вообще. Они покамест, хвала Единому, не имеют права голоса на турнирах...). Так или иначе -- четырежды удостаивался герцог главной награды, почетнее которой и быть не может, потому что не бывает. Да еще -- не счесть вторых по значимости призов (менее, чем второй приз на Ристании герцогу не доставался ни разу). И призов, завоеванных на малых турнирах, тоже не счесть. Сейчас герцог, может, уже и не совсем таков, как в годы, когда герольд вручал ему оголовье: все-таки за свою жизнь он видел не менее, чем пять десятков годичных Ристаний. И волосы его теперь -- под цвет лат: серебро поблескивает на черном. Двое сыновей у него. Старший уже восемь Ристаний назад отметил свое совершеннолетие; с той поры он трижды (трижды!) доказывал свое право на Серебряный венец -- отец же его, нынешний герцог, в его возрасте лишь дважды успел это сделать. Так что герцогский трон, нет сомнений, займет достойный. Младшему сыну это вскоре предстоит. То есть празднование совершеннолетия предстоит вскоре; о грядущих победах на ристаниях едва ли можно говорить с уверенностью. Обо всем прочем -- тем более... Итак, по сути, два совершеннолетних сына у герцога. Это -- немалый срок мужской жизни: сейчас ведь не эпоха Древних Королей, когда люди, говорят, жили чуть ли не втрое дольше. Но он по-прежнему лучше многих и многих управляется с конем, без промаха подхватывает копейным наконечником кольцо, подвешенное на поперечине турнирного столба-мишени (хотя на Больших Ристаниях уже присутствует лишь как судья), а его прекрасные, скульптурной лепки руки, лежащие сейчас на подлокотниках трона -- по-прежнему могучи. (Между прочим трон этот -- наследье Древних Королей, к которым по прямой восходит герцогский род. Об этом здесь не забывают никогда. Да и в резиденции нынешнего короля тоже помнят). И сейчас по правому подлокотнику этого трона в досаде постукивает указательный палец герцога. Нет, не в досаде -- но в нетерпении. Посетитель говорит лишнее. И он говорит слишком долго. Будь это в одном из мелких владений Севера или же в обширных, однако именно потому отчасти утративших полную меру учтивости землях, которые держат люди короля -- посетителю давно бы дали понять, в чем именно состоит его оплошность. Дали бы понять самым простым, быстрым и надежным способом. То же произошло бы и в благородных, но исполненных суровости владениях Ордена. Впрочем, там подобный посетитель, скорее всего, вовсе не был бы принят, удостоен разговора. Здесь -- ждут. Ждут, когда он сам поймет, до какой степени неуместна его назойливость. И, наконец-то осознав это, замолкает посетитель... - - - - - Теперь -- время ответа, если герцогу будет угодно дать ответ. И герцог говорит: -- Путник, -- говорит он -- чтобы сообщить нам эту весть, ты преодолел дальнюю дорогу. Ты подвергал себя опасности. Ты растратил свои силы и свое достояние. Не думай, что здесь не умеют этого ценить, путник! (Если бы слуги здесь позволяли себе хихикнуть -- сейчас им в самый раз сделать это. Пришелец, судя по его рассказу, был столь глуп и алчен, что чуть ли не в одиночку отправился через перевал торговать с варварами, рассчитывая на сказочный барыш. А глупости и алчности таких купчишек герцог, действительно, знает цену. Вернее, так: знает, что за такое нужно воздавать по заслугам). -- Вести, доставленные тобой, будут приняты к сведению, путник. Я вижу: страх гнал тебя через перевал сюда, к нам. Успокойся, путник. Отринь свою боязнь. Здесь, в этих землях, под покровительством герцогской короны тебе нечего опасаться того, что так напугало тебя по ту сторону перевала. (В этот момент -- как раз бы снова хихикнуть слугам). -- Да, путник, здесь ты можешь забыть страх, пережитый тобой за хребтом. Взгляни на мощь стен, под защитой которых ты сейчас находишься; оцени -- не так, как купец оценивает, а иной мерой -- надежность брони и остроту клинков, даже дважды укрощавших степные полчища; взвесь -- опять же не на купеческих весах -- степень воинского мастерства тех, кто выйдет в этой броне и этими клинками навстречу варварам, буде тем и впрямь придет в голову безумное желанье в третий раз устелить своими трупами нашу землю. Герцог говорил спокойно, даже мягко. Но когда он на миг умолк -- чуть слышно зазвенели доспехи, покрывавшие ближайшую из оружейных стен. Казалось, будто сказанные слова оживили их, побуждая вмешаться в разговор. (Тонким-тонким был тот звон, на самой грани, доступной слуху. А может, и вовсе не было его). -- А твердость духа и верность тех, кому принадлежит это оружие, я тебе, гость, измерить не предлагаю, -- продолжил герцог мгновенье спустя, едва лишь угас призрачный звон металла. Продолжил, как бы дав оружию звоном высказать свое согласие и убедившись, что согласие это высказано: -- Нет, не предлагаю я тебе измерить то, что немеряно. Просто поверь. Поверь -- и обрети спокойствие своего духа... Все это говорилось, конечно, не для купчишки, сдуру возомнившего, что ему вдруг открылась некая опасность, ускользнувшая от взоров тех, кто заметил бы ее первыми. Но такие слова достойны того, чтобы быть произнесенными и сами по себе. А вот -- уже именно для купчишки говорится: -- ...Но, вижу, ты утомлен, путник. И, по всему можно судить, еще не скоро твой дух окрепнет настолько, чтобы обрести спокойствие. Да и тело твое вне всяких сомнений, теперь нуждается в подкреплении. Ступай, путник; тебя накормят... И герцог встал, показывая, что аудиенция -- дана. Закончена. - - - - - Вообще говоря, это было милостью. Не то, что герцог встал (это опять-таки же было сделано не для посетителя) -- а то, что он сказал "тебя накормят". Правда, такая формулировка отнюдь не означала, что посетитель приглашен к обеду в Зале-для-трапезы (через галерею от Рыцарского зала, по ту сторону меньшего из внутренних двориков, над Колодезной башней): тогда было бы сказано прямо - "... А сейчас время общей трапезы, путник,-- (или скорее -- "гость"; да, при определенных обстоятельствах так можно назвать и купца),-- Продолжение твоего рассказа мы услышим во время нее -- если, как я надеюсь, ты ее с нами разделишь". Трудно представить, чтобы надежда герцога не оправдалась. Но было сказано иначе -- "тебя накормят". Это означало обед в одной из малых трапезных, предназначенных для слуг -- и вместе со слугами. И никакого продолжения рассказа; разве что перед теми же слугами, если уж очень захочется... И все равно, это -- милость. Статус посетителя ниже статуса тех, кто несет здесь Служение; так что, можно сказать, ему оказана честь. И обед для него лишним не будет. Слуг здесь кормят сытно; а тем, кого после обеда отсылают за пределы замка -- тем принято давать с собой еды на три дня по меньшей мере. Для этого купчика не было бы сделано исключение. Итак, считая то, что он унесет в желудке -- дня четыре неголодного существования ему обеспечено. А то и пять, если очень постарается. Очень даже приличное подспорье для того, кто растерявши в погоне за прибылью и прибыль, и товар, сейчас, обнищав, пешим ходом плетется к своим родным местам. Милостью было и то, что никто здесь не поинтересовался (и не поинтересуется, так как герцог не отдал соответствующее распоряжение) какой именно товар этот торговец пытался сбыть по ту сторону хребта. Далеко не все дозволяется вывозить из герцогства; тем более -- в варварские края. Кроме того, уходящему был бы пожалован дорожный плащ-накидка -- можно сказать, одежда с герцогского плеча. Это не ложь, а самая что ни на есть правда -- однако лишь замковая челядь знает, что раз в году, на Солнцеворот, в резиденции устраивается "День облачения": праздник малый, но всеобщий, и для слуг тоже, даже в первую очередь для них. Со смехом, с незатейливыми, подчас солоноватыми шутками -- в такой день можно, герцог и сам отдает дань простому, без изысков веселью, пошучивая в такт челядинцам -- слуги соревнуются друг с другом на скорость, облачая своего господина в дарственные плащи, унизывая его пальцы дарственными кольцами... За отведенный на то срок обычно успевают надеть-снять сотни три плащей (это быстро: дорожный плащ безрукавен -- только нашейную петлицу застегнуть), сотню колец-для-правой-руки (серебряных; их надевают на указательный палец), а колец-для-левой-руки -- примерно столько же, сколько плащей (эти -- медные, ими унизывают все пальцы). Как раз хватает обычно до следующего Солнцеворота. Колец порой оказывается даже избыток: ими, пускай медными, не всякого посетителя награждают, тут требуется прямое указание. А для пожалования плаща -- не требуется. Дарственный плащ выдается каждому, удостоенному слов "тебя накормят". И кто подумает (про себя), что это одеяние не из дорогих -- проявит кроме неблагодарности еще и малодостойную алчность: в любом случае плащ-накидка ценней, чем с полдюжины обедов. ...Да, все это -- милость. А сейчас удостоенному приема посетителю надлежит встать и удалиться. С глубоким поклоном. Без единого слова. - - - - - Он встает. И одновременно с этим -- грохот: отчего-то именно в этот миг с оружейной стены обрушилась одна из укрепленных на ней кирас. Должно быть, вдруг не выдержала скоба крепления -- хотя вообще-то подобное предположить трудно... Но что же еще предполагать? Кованная броня валится на плиты пола именно с грохотом, с лязгом -- не со звоном... Тут же, возникнув словно из ниоткуда, к упавшему доспеху кидаются двое услужающих. Подхватывают его, водружают на прежнее место. Так что лишь миг-другой взгляды тех, кто находился сейчас в этом зале, были прикованы к небесно-голубому пятну, которым вдруг обернулась лежащая на полу броня. Это -- цвет стеганого испода: кираса из числа новых, без наспинника. Но все-таки на несколько мгновений был сбит размеренный ритм перехода от малозначительной аудиенции к встрече членов так называемого "Совета цитадели" -- ближних советников, которым назначено прибыть в Рыцарский зал именно сейчас. И посетитель -- заговорил. Он не должен был этого делать. Ему уже, можно сказать, не полагалось находиться в Рыцарском зале. Но он тут находился. Стоял и говорил. Остается только надеяться, что, вставая, он поклонился: этот момент как-то выпал из внимания присутствующих в зале. - - - - - Трудно сказать почему, однако речь купца (или кто уж он там) все-таки не выглядит оскорбительной. То есть она, надо полагать, была исполнена учтивости -- вернее, купеческом представлении о ней -- но... Но все равно: никто и никогда не вел себя так в резиденции герцога; даже из тех, кто имел право здесь говорить! Оттого его и слушали. Если бы крыса, застигнутая человеческим взглядом на открытом пространстве, вместо того, чтобы бежать в темный угол, вдруг села на задние лапы, подогнув под себя безволосый хвост, и заговорила людским голосом -- ее бы тоже слушали. Ну, и слушали его, как говорящую крысу -- смысл речи ускользал, вытесненный удивлением, даже некоторой растерянностью, готовой вот-вот превратиться в гнев. Впрочем, здесь не захудалое окраинное баронство, чтоб гнев по мелочам проявлять. ...Одна фраза, правда, осталась в памяти у многих, запомнившись именно по причине своей нелепости. Церемонным жестом простерев руку в направлении оконного проема, купец произнес: "Это -- скорее окно, чем бойница...". Вероятно, так он пытался выразить свое восхищение тем, что его окружало: замок подобен дворцу (да, точно -- что-то подобное тоже было сказано) и бойницы его равны окнам, а стены -- будто зеркалами обвешаны (это он так доспехи хвалил). Да, так он сыпал хвалу окружающему и присутствующим -- многословно, малопонятно и вообще излишне, истощая их терпение. И, когда терпение это подошло уже к последнему пределу -- он вдруг умолк. Поклонился герцогу, на сей раз -- безо всяких сомнений, это запомнили: глубокий поясной поклон, в полном и безупречном соответствии с церемониалом, что даже удивило некоторых. Поклонился Совету цитадели, на сей раз проявив определенную неуклюжесть (что как раз никого не удивило): распрямляясь после поклона, вдруг застыл, уставясь на советников, и стоял так в полном остолбенении. Недолго стоял, миг-другой, но этого было достаточно, чтобы кто-то из советников нетерпеливо шевельнулся: да, и в самом деле терпение тут у всех исчерпалось. Чуть слышно звякнули металлические цепочки на одежде советника -- и это был единственный звук. А купец вдруг стряхнул с себя оцепенение: видно, он наконец-то понял, сколь неуместны здесь его речи и сколь неуместен здесь он сам, даже молчащий. И как-то сразу кончилось наваждение. Вот -- Рыцарский зал, вот -- трон, вот -- резные скамьи вокруг него, предназначенные для членов Совета цитадели. И -- время Совета. И ничего кроме. Все, как надлежит быть. И никого в зале, кроме тех, кому надлежит быть. Никакого посетителя, которого опрометчиво удостоили приема -- нет и в помине. Увели его, накормят со слугами, а потом выпроводят из замка -- может быть, чуть поспешнее, чем это обычно делается, но с обычным, положенным в таких случаях запасом еды на три дня пути. И все, и хватит об этом. Сейчас -- Совет. - - - - - Тот советник, который, как показалось остальным, нетерпеливо переступил с ноги на ногу -- так, что негромко прозвенела цепь на его груди -- должен был, согласно этикету, выступать третьим от начала. И это хорошо. Будь его очередь первой -- у него могли возникнуть затруднения. В частности, прямо сейчас он совершенно не представлял, что ему говорить. Но первым всегда выступает великий коннетабль. Ему на сей раз почти нечего сообщить, но его речь -- прежде других: таковы правила. Впрочем, именно по этой причине он будет краток. За ним следом выступит верховный герольдмейстер. Ему как раз есть что сказать: близок срок Большого Ристания и уже начаты приготовления к нему, по затратам сравнимые с подготовкой к войне. Лишь несколько раз в течение года герольдмейстер выступает вторым; и сейчас как раз такой случай. Во всех же остальных случаях этикет ставит его на четвертое место. Значит, глава герольдов будет говорить по-настоящему долго. Главным образом, конечно, именно потому, что ему действительно надо многое сказать. Но мысли о четвертом месте, видимо, продлят сладость пребывания на втором. Это хорошо. Да, хорошо... Третьей по счету должна быть его речь. Его, Вильфрида Сэрогайи, верховного казначея. Титулования "великий казначей", тоже правильного, он не любил: пусть этим другие тешатся. Впрочем, странный посетитель, конечно, не знал ни имени его, ни титула. Посетитель... Теперь советник чувствовал: он понемногу приходит в себя. Да, конечно, приходит, раз всякие мелочи всплывают в памяти. И уже знает, о чем ему предстоит говорить. Собственно, о том же самом, о чем сейчас говорит глава герольдов (уже его речь -- коннетабль умолк): о подготовке к Ристанию. О том же, но чуть иначе: с точки зрения (да, именно так!) не самого Ристания, а тех затрат, на которые ради этого великого события можно пойти. Она, эта точка зрения, довлела над досточтимым Вильфридом все последние дни. Почему, однако, среди прочих неважных мелочей в памяти всплыл именно давешний купчишка? Наверно, вот почему: когда тот, растерянно замерев в неловкой позе уперся взглядом в Вильфрида... да нет, кажется, он взгляд на Вильфриде не останавливал -- а впрочем, что с того! Так вот, как раз в тот миг что-то произошло. Не связанное с купчиком. Вообще, наверное, ни с кем и ни с чем не связанное. Окружающие же, наверно, подумали, что верховный казначей от нетерпения с ноги на ногу переступил. Он бы и сам тогда так подумал -- думал ведь он так уже сейчас. Но тогда... Тогда он ничего такого не думал. И не только такого. Вообще -- ничего. Просто вдруг увиделся ему человек в рогатом шлеме верхом на рогатом звере... II. ВАРВАР 1 ...Человека в рогатом шлеме, верхом на рогатом звере Тунай углядел сразу. Даже удивился сперва: что ж это Аглак на бой, как на празднество едет? Тут же и понял: не на бой Аглак едет. Тунай уже полдюжины дней ожидал чего-то подобного. С тех самых пор, как старший пастух (то-то и беда, что старший; добро б еще малолетка-подпасок!) вечером, разуваясь неподалеку от ручья, обронил в воду левую ногавицу. И -- как раз там, где люди воду берут: чуть повыше скотьего водопоя... Тут же выловил, конечно, очистительное заклятье произнес, но все равно -- ясно же, что не бывать после такого удаче. Следующий день, правда, прошел без зловестья, пастухи даже малость приободрились. И -- как раз под вечер, по времени -- ровнехонько через полный срок солнечно-звездного круга... овца, которую к ужину резали, вдруг дернулась так, что лосю под стать, в предсмертьи обретя неположенные силы. Вырвалась из удерживающих ее рук, в один прыжок перекрыла треть секирного броска -- как раз ту треть, на которую ее от костра отвели. И -- плеснула кровью из уже разъятого горла на пламенеющие угли. Тут уж очистительное заклятье читай, не читай... Впрочем, прочитали, конечно. Костер на новом месте развели, А наутро, едва развиднелось, увели отару из предгорий в степь. Три полных дня, от света до света, гнали овец на полную меру их прыти, только чтоб не заморить. Остановились уже у границы кочевья: сколь ни опасна немилость обиженных Хозяев огня и воды, а все же не распрю ведь затевать из-за этого с соседним племенем. Все эти перегонные дни зловестий не было, так что пастухи поуспокоились. И надо же: едва завершили перегон -- волки наведались к отаре. Это по теплой поре-то! Не в зимнюю бескормицу! Выходило так, что Хозяин диких зверей оказался обижен, хотя и непонятно, когда, кем, чем... Правда, может, ему Водный нажаловался, поделился своей обидой: с Хозяином огня Звериный-то не в дружбе. Ни одну овечку стая, правда, не утащила: псы вовремя заметили, да и пастухи из-за предшествующей тревоги были особо настороже. Правда, и волка ни единого при этом убить не довелось. Да и не очень старались, если уж совсем по-правде: хоть Звериный не возбраняет в таких случаях губить кровоядцев из числа своего народа, но лучше остеречься, раз он и прочие уже в обиде... В ту же ночь, когда вернулись отгонявшие и у костра завязалась беседа (конечно, всем уж не до сна теперь стало), кто-то из молодых брякнул, что, вроде, один из волков был белым. В другое время его бы тут же осадили, причем не словами: нашел, о чем говорить в часы звездного полукружья!! Но теперь уже все и во все были готовы поверить. Правда, насчет белого волка Тунай сомневался. Он сам был среди тех, кто верхами гнал стаю прочь от отары -- и не заметил в стае такого зверя (белая-то масть даже сквозь потьму в глаза бросилась бы!). Между прочим, Тунай не приметил тогда рядом с собой и того подпаска, который первым о белом волке заикнулся. Однако о том промолчал Тунай. Главное-то верно: в третий раз им дано понять -- не бывать удаче весь пастбищный сезон. Может, аж до снега, до самой откочевки. А покамест -- хоть бы грядущую неудачу преуменьшить... И когда, уже по свету, опять-таки один из подпасков обмолвился, что в этих краях, дескать, шайка Аглака бродит, а потому, дескать, не отойти ли к горам поближе -- на него даже не прицыкнули. Просто посмотрели, как на полного глупца. И он тут же сам умолк пристыженно. Будто старшие не знали, что Аглак Ушастый сюда наведывается! Но разбой -- беда не горше всех прочих. А какой-то из бед им в любом случае уже не миновать... - - - - - Отряд возник из-за холма как-то разом, словно был он единым существом. Нет, все же не так: по бокам и впереди слитной массы всадников на лосях россыпью конные ехали. Только конных было чуть ли не столько, сколько всех пастухов; а считая тех, что на лосях -- так и втрое больше. (У пастухов одни только лоси были...). А в середине основного отряда, частью перекрытый плечами и щитами тех, кто ехал обочь него -- но он был так росл и широк, что высился над хранителями своего тела, как ездовой лось над овцами -- человек в рогатом, для праздничных церемоний, шлеме ехал. Аглак Ушастый. Вернее -- просто Аглак, теперь уж его так и называют. Уши-то у него самые что ни на есть обычные. Был, до прошлого года, еще один предводитель такой же вот шайки: Аглак Безухий. Он сыскал куда меньшую известность, чем тот, которого Тунай видел сейчас, но горностепь о нем узнала куда раньше, еще, наверно, до рождения вот этого Аглака. И обезушили его -- кто говорит, что в бою, а иные, что изловив на первой же покраже -- тоже давно; нынешний Аглак в ту пору, верно, еще в седле был нетверд. Оттого и прозвище первого. Оттого и прозвище второго: он ведь, хоть и превзойдя делами Безухого, все-таки позже в предводители шайки выбился. Так было до прошлого года... А потом Ушастый послал Безухому вестника: мол, нехорошо, когда по горностепи идет молва о двух Аглаковских отрядах, ты уже выбери сам, как нам быть: либо сойтись в бою, чтобы потом говорили об одном отряде Аглака -- правда, поуменьшенном -- либо без боя сойтись, чтоб табунщики, караванщики и прочие с удвоенным страхом говорили об одном отряде двух Аглаков. Вестник говорил и держался, как должно посланцу от сильного к менее сильному. Но при этом он сохранял все те обороты, которыми надлежит сопровождать послание от младшего к старшему. И польстился на это старый Аглак! Вместе со всеми своими приехал к младшему Аглаку, полный день с ним пировал, от света до потемок. И, на исходе солнечного полукружья уснув Безухим -- в первый же час звездного полукружья проснулся Безголовым. Иные, правда, говорили, что он уже давно был безголовым -- с того часа, как соблазнился посулами вестника... ...Всю эту историю Тунай знал, потому что все ее знали: не стал Аглак, прозванный Ушастым, ее держать в тайне. Наоборот -- широко весть пустил. Вот он едет во главе (да не во главе, а в гуще: не на бой ведь едет, тем паче не на поединок) своего двойного отряда. Ну, полуторного: и вправду ведь у старого Аглака было меньше людей, да еще к тому же нескольких все-таки пришлось вслед за Безухим отправить. Все равно -- нет у пастухов сейчас на него силы. Может, у иных караванщиков найдется -- но он, Тунай, не с караванщиками сейчас... - - - - - А раз нет у пастухов силы на Аглаковских молодцев -- то нет и выбора. В таких случаях известно, как поступать... Даже будь под людьми Ушастого только лоси -- все равно не спасти отару, так как, отгоняя ее в глубь племенных кочевий, пастухи вынуждены равняться на скорость овечьего хода, сдерживая подседельных животных. А коль скоро часть разбойников конные, то тут пастухам хоть бы себя уберечь. Тот, кто родился в горностепи, знает: это возможно. Старший пастух -- имя его было Шугрут -- все же оставался старшим пастухом, хоть именно с него началась цепь зловестий. Он все понял прежде других и рассудил правильно. Взмахом руки он указал направление отхода: не просто в глубь земель своего кочевья, а чуть вправо, к далекой гряде холмов. Тут был свой резон, который Тунай и еще пятеро равных ему пастухов осознали сразу, а вот подпаски могли не уразуметь. Ну, от них не понимание требуется, а послушание. Послушались. Шестеро пастухов -- даже семеро, считая и Шугрута, старшего -- еще на сколько-то задержались. Большинство, Тунай в их числе, крича и щелкая бичевыми шнурами, бросились разворачивать отару так, чтобы овцы образовали между ними и людьми Аглака подобье живой стены. Шугрут еще с одним, торопясь, ездили вокруг стада, свистом сзывая собак. Что поделать, жизнь с утратой стада не прекращается, будут еще стада... И чтобы пасти их -- псы нужны. Сколько-то собак на этом деле утратится, конечно. В основном -- кобели, взрослые, вошедшие в полную силу. Они не слишком легки на ногу, зато очень твердо знают, что должны делать, и еще подумают, отступиться ли им от этого долга, даже по прямому приказу хозяев. Что ж, значит, так тому и быть: на то и разбой. Впрочем, если все пойдет как должно -- то есть если ВСЕ будут держать себя, как должно -- большая часть этих псов на второй-третий день догонит пастухов, отыскав их по следу. (Что-то в последнее время многое в горностепи стало твориться не как должно..... Мысль эта коснулась сознания Туная лишь на миг, на долю мига -- и исчезла: сейчас иные заботы. Да и не знал Тунай толком ничего -- так, слухи....). Все. Развернута дугой отара, и вправду как крепостная стена выстроившись (приходилось Тунаю один раз издали видеть такую стену -- давно, еще до опоясания, когда он с другими юнцами ходил к граничной крепостце: их племя кочевало близ Ущелья Кувшина). Скликнуты собаки -- те, что послушались созывальщиков. Совсем мало времени это заняло. И нечего больше делать здесь. Пастухам, что оставались с ним, Шугрут направление бегства, само собой, не стал указывать. И миг, когда наступило время бегства, вытеснив все прочие заботы -- тоже не стал обозначать. Сами знают. Разом с места рванули: шестеро верховых, следом, россыпью -- псы, все еще оглядывающиеся на отару... Верховых -- шестеро. - - - - - Тунай, безусловно, оказался бы в их числе. Просто вышло так, что именно он оказался ближе к тому краю отары, который, создавая преграду, нужно было растянуть как можно сильнее -- вверх по склону пологого холма до того места, где холм перестает быть совсем уж пологим. И все равно он намеривался оказаться в числе тех, что сейчас, нещадно торопя лосей, направлялись вслед подпаскам. Это всем было ясно, и ему ясно тоже. Потому его и не обождали: он, конечно, сам знает, что сейчас -- время бегства и ничего кроме. А лось под ним ходкий и вниз по склону, даже чуть приотстав, вскоре нагонит шестерых. К тому же они сейчас все-таки гонят ездовых зверей хоть и впоспешку, но отнюдь не смертной, загоняющей скоростью. Это, может, им еще предстоит, но -- позже. А заводные, сменные лоси -- с подпасками, впереди. Там и на Туная подседельный зверь найдется. Сейчас, вот сейчас Тунай развернет своего лося мордой от уже заметно приблизившихся Аглаковых всадников, пригнется к его холке и одновременно с этим ударив пятками по лосиным бокам, издаст пронзительный вой, подобный лютому кличу оголодавшей волчьей стаи в пору многоснежья. Подседельные животные горностепи все же способны отличить этот звук от подлинно волчьего воя, но так уж повелось, что для всех из них это знак-сигнал, повелевающий бежать предельной скоростью, догоняя ли, уходя ли от погони... ...Далекий вой, подобный волчьему, ударил по ушам Туная, уже успевшего припасть к лосиной холке; заставил обернуться. Выли всадники Аглака. Не в главном отряде -- а те, кто вырвался далеко вперед: конные. И, повинуясь всем в горностепи известному кличу, лошади их прибавили ход. Большая часть всадников помчалась в огиб стада -- как раз туда, где сейчас находился Тунай: на всхолмье. Ох, все же недостаточно крут склон, чтобы не дать на него подняться галопом -- коротким галопом, правда, который медлительнее предельного хода лося. Вот таким галопом и гонят сейчас своих коней всадники, уже приблизившиеся к подножью. А один на крупной, нездешних кровей, лошади (он и изначально был впереди всех, опережал их на полтора-два броска камня) -- во весь опор скачет, не коротким, а ускоренным галопом. Минуя склон, вдоль подножья; прямо в гущу отары. Он что, вовсе обезумел?! Сразу несколько чувств заставили Туная вглядеться по-пристальнее. Среди них, как ни странно -- жалость к прекрасному ездовому зверю, который сейчас вот будет загублен. Хотя само собой -- лучше бы этому коню покалечиться, изломав при этом кости тому дураку, что на нем сидит! Только полный глупец -- хоть конный, хоть на лосе -- будет пробиваться верхом сквозь овечье стадо, не сбавив ход аж до шага. Только тогда овцы поспеют (вернее, догадаются) расступиться, отступить, уступить дорогу верховому. Да и не будь перед ним отары, этот глупец запалит лошадь, еще не успев никого настигнуть -- во весь мах-то идучи! Что ж Ушастый его не окликнет?! Не так-то богат он конями... И в этот миг -- все понял Тунай. Не будет этот всадник гнать в мах через отару: подскакав, сбавит ход до шага. Как раз и коню роздых будет. А прорвавшись сквозь блеющую стену -- вновь пустит коня полным махом. Ему не отара нужна -- она уже, можно считать, Аглаку досталась. А значит, и тем, что скачут в обход, нужен не сам Тунай (как он доселе полагал, рассчитывая оторваться от них -- ну, оторваться-то он и вправду еще может...). Им нужны -- все. И все, что при них: ездовые звери, сбруя, оружие... Конные, догнав пастухов, свяжут их боем до подхода остальных людей Аглака -- тех, что на лосях. Тогда бой и закончится. Догонят ли? Могут. А могут и не догнать: лошадь на рывке прытче лося, но пастухи заметно опередили погоню. В долгой же гонке у конных нет преимущества. Тут уж как повезет. И еще в одном может повезти пастухам. Недаром их Шугрут к дальним холмам направил: там есть одна крутая гряда, где очень хорошо держать оборону, даже против троекратно большего числа врагов. Главное, там местами роднички пробиваются, хоть и солоноватые. Иначе -- какая оборона: преследователи, окружив, даже в бой не полезут, им останется только подождать... Да, вполне может повезти. Особенно, если погоня не будет настойчива. Обычно погоня именно что не настойчива, тем более если пастухи ПРАВИЛЬНО СЕБЯ ВЕДУТ. Вот как сейчас -- отару оставляют без попыток отбиться и сами, чтоб соблазна не давать, отходят в глубь своих кочевий. Тогда -- разбойники к овечьему стаду шагом подъезжают, оно никуда не денется. Ну, все-таки могут попытаться догнать пастухов -- так, для пробы, да и чтоб тем тоже излишне безопасностью не соблазняться. Такая попытка для разбойников тоже ПРАВИЛЬНА. Обычно -- так бывает... - - - - - Все это заняло лишь несколько мгновений. Хотя за этот срок многое обозначилось -- всадники приблизились лишь на бросок. Ну, на полтора. В дальней гонке это не многое решает. Так что для Туная ничего не изменилось. Ему оставалось только повернуть своего лося прочь от овечьего стада и, ударив его пятками, взвыть по-волчьи. А там -- как повезет. Может повезти. Да, только это ему и оставалось. Тунай развернул лося и погнал его вдоль отары, держась позади нее. Так, чтобы успеть к месту, которого не минует всадник на рослом коне, пробившись сквозь стадо. 2 Когда Тунай направлял отару, в руках у него был шнур-хлыст. А сейчас, направляя своего лося в сторону конного разбойника, он вооружился одним из боевых шнуров -- конечно, были такие у него, как и у всякого пастуха: один на поясе, один за поясом и еще пять -- в тороках на лосиной сбруе. На его жизнь хватит. (Нельзя так говорить и думать нельзя). Шнур он выбирал недолго -- руки сами решили, какой. Туная сперва удивил их выбор, но, миг поразмыслив, он признал его правильным. Ну да -- ведь конный, пробившись сквозь стадо, окажется прямо напротив вон тех кустов... Торопя ездового зверя, Тунай держал вооруженную руку так, что она скрывалась за лосиным боком. Аглаков молодец, конечно, видел: лук у Туная все еще в налучье. Значит, и сам за лук схватиться не должен. Не схватился. ПРАВИЛЬНО себя повел. Он -- разбойник -- уже почти пробился сквозь стадо, которое сейчас казалось не стеной, но рекой, в которой лошадь утопает чуть ли не по брюхо. Всадник дал коню шпоры -- и, как вода, последние овцы прянули-брызнули в стороны с его пути. И сразу же конь с шага перешел на галоп. А Туная рядом не было: он передумал встречать разбойника вот так прямо на выходе из стада. Тогда, чего доброго, пришлось бы убивать или быть убитым -- а это НЕПРАВИЛЬНО. Потому Тунай слегка осадил своего лося. Вернее -- едва заметно придержал: так, чуть-чуть, чтобы по-прежнему выглядело, будто он, срезая угол, изо всех сил спешит подловить всадника сразу за отарой, но самую малость запаздывает по причине недостаточного проворства своего подседельного зверя. Конный именно так все и понял. Конные, они вообще всегда в такие ловушки попадаются. Ну, не всегда -- часто. Особенно те из них, кто разъезжает на таких вот лошадях -- рослых, быстроходных... Сейчас Туная и конного разделяла стена кустов, как прежде их стадо разделяло. То и другое -- преграда одолимая, но кусты для пастуха, что б ни думал о том его противник, вовсе не преграда: Тунай еще издали высмотрел в них проход, со стороны отары, должно быть, трудноразличимый. Потому он и искал встречи здесь. Хоть и не будучи преградой схождению верховых, для взгляда кустарник в какой-то мере преградой являлся. Разбойник увидел, как Тунай раскручивает боевой шнур, но сплетение ветвей помешало ему рассмотреть толком, что за оружие у пастуха: метаемый эту шнур или метающий? И решил, что вернее всего -- второе: шнур-метатель, праща. (Конечно -- он, разбойник, ведь считал, что пастух остережется лезть напролом, сбавляя ход перед уже разогнавшимся противником...). И -- сбросил щит с плеча на локоть, готовясь прикрыться от камня, который вот-вот будет пущен в него навесом, по дуге, сверху: через кустовую стену. ...Разбойник все же был опытен в делах боя. Потому, когда лось Туная, не сбавив разгон, вынырнул ему навстречу из прохода -- боевой шнур, уже не скрываемый, вращался так, что воздух пел под грузилами, видно же было лишь мерцающий круг -- он сразу понял: это все-таки шнур метаемый, а не метающий; боло. И понял: ему бросок не отбить, не уклониться и не предотвратить своим броском. Это еще до броска понял и Тунай, разглядев изготовленный к отбиву пращевого камня щит на левой руке разбойника и ударный шнур, кистень -- в правой. Дальше оба действовали ПРАВИЛЬНО. У Аглаковского молодца, впрочем и выбора не было. Он -- резко осадил лошадь, рванув поводья так, что на уголках конского рта, вдруг дико оскалившегося, проступила кровавая пена. Тунай же -- дав замедлить разгон, почти остановиться, но все-таки лишь "почти" -- метнул боло в ноги рослому коню. Тут же, не задерживаясь, чтобы увидеть как валятся наземь конь и всадник, Тунай развернул своего лося туда, откуда он только что гнал во весь опор: на холм, в сторону тех двух всадников, которые уже без малого обогнули отару по краю. Это тоже были конные. Следом за ними, изрядно поотстав, спешило еще сколько-то верховых, вперемежку на лосях и невидных, малорослой породы лошадках. Пусть себе спешат. И, уже устремляясь ним навстречу -- Тунай все-таки не выдержал, оглянулся. Огромный, нездешней крови конь бился на земле, силясь подняться -- но бился, к счастью, не так, как положено лошади, искалечившейся при падении. И то сказать: ведь Тунай дал разбойнику укоротить галоп. Боло -- метательные грузила на шнуровой увязке -- надежно опутало лошади передние ноги. Да, своими силами ей не встать; разве что всадник распутает... Но на это уйдет время; стало быть он уже не опасен ни самому Тунаю, ни, тем паче, пастухам, уходящим сейчас в глубь племенных кочевий. Впрочем, и самому всаднику потребуется какое-то время, дабы он сумел вспомнить, что может быть опасен. Сейчас он стоит на четвереньках, тупо уставясь перед собой; ему при падении досталось сильнее, чем его лошади. Ничего. Все ПРАВИЛЬНО. - - - - - ...Теперь в руках у Туная снова был шнур-хлыст, потому что на миг Тунай вновь превратился из воина в пастуха. А если разбойники очень уж твердо уверились, что стадо уже в их власти, а потому о нем пока думать излишне -- значит, им предстоит сейчас в этом разувериться. Подобье волчьего воя, которое издают оркенские пастухи, желая пустить ездовых животных в намет, для животных пасомых, овец, -- звук пустой (другое дело -- подлинный клич настоящего волка). Ими управляют совсем другими сигналами; и, помимо сигналов, общих для всей горностепи -- иначе и впрямь бы овец ни купить-продать, ни угнать, ни обменять -- для каждого стада его пастухи вырабатывают свой, "малый" язык управления... Именно один из сигналов этого языка, неведомого шайке Аглака, выкрикнул Тунай. И щелкнул хлыстом, что тоже являлось частью сигнала. А потом -- свистнул: длинно, с переливами. Это опять-таки был знак-сигнал; на сей раз -- собакам. Сколько бы псов ни осталось при отаре (своими глазами Тунай видел всего двух) -- для выполнения этого сигнала их хватит. Даже если они скорее охрана от хищников, чем пастухи: что с того -- ведь и Тунай сейчас чередовал воинское ремесло с пастушьим. И отара пошла, как вода по дну ущелья в дни весенних паводков. Пошла прямо на двух всадников, уже без малого обогнувших ее край. И устоять против ее напора -- то же, что не опрокинуться, переправляясь верхом через вздувшийся от паводка ручей, уровень воды в котором лошади по брюхо... Все-таки можно переправиться, можно устоять, если силен ездовой зверь и умел наездник. Эти двое -- умелы. Устояли. Но не будет у них уже того преимущества, которое они могли получить, если бы успели обогнуть отару, не ступив в ее поток -- а потом галопом погнали коней вниз по склону, навстречу Тунаю, гонящему своего лося по склону вверх, да к тому же лишь крупной рысью (потому что лосиный галоп плох). Кроме того, они растянулись, заметно отдалившись друг от друга. А подмоги им и вовсе не будет: те, кто поспешал следом, бестолково заметались, отрезанные овечьим паводком. Не решаясь направить в этот поток своих подседельных животных, поскакали в обход. Опоздают. ...А первый всадник уже близко, совсем близко. Он, сколь ни мал оказался разгон, даже успел -- ох, хороший ездок! -- перевести коня на галоп, пусть и короткий, но при том без малого равный скорости, с которой встречно ему набегал лось Туная. Значит, случись прямая, грудь в грудь сшибка (ой!!) -- оба ездовых зверя будут равно устойчивы на ногах, без выигрыша в чью-либо пользу. Ну! Уже не скрываясь, Тунай раскручивал над головой то оружие, которое он сейчас изготовил к бою: теперь это и вправду была праща. Его противник тоже открыто вращал свой шнур-метатель, снаряженный, надо думать, такой же увесистой глыбкой, как у Туная. Ну!! И ездовые звери, в самом деле, сойдутся точно грудь в грудь. Обоим худо будет. Всем четверым будет худо, включая всадников. Ну же!!! ...Убоявшись столкновения, конный натянул левый повод, отворачивая в сторону. В тот же миг его лошадь, завизжав, вздыбилась; а вновь опустившись на все четыре копыта -- тут же ударила задом. Это Тунай метнул пращный камень ей под передние ноги, как прежде он боло в ноги метал. А праща была раскручена как следует; и камень ударил в камни под копытами с треском, с искрами, осколочно брызнув во все стороны. Вложенная в пращу разбойника глыбка безвредно вылетела из уширения, прошла где-то далеко -- Тунай даже не услышал свиста. Разбойник дернулся за новой глыбкой, но пращные камни у него были в кожаной сумке, притороченной к конской сбруе. И, пока конь бесится -- не дотянуться, не вложить в уширение шнура-метателя... Впредь -- наука! Надо хоть несколько камней иметь в малой торбе за поясом, как раз для таких случаев. Тунай в свое время озаботился, чтоб такой поясной мешочек у него был. Но там умещалось всего четыре глыбки, потому сейчас он, избегая расходовать их, новый камень достал из седельной торбы: его-то лось не был вздыблен, не забрыкался. Этот камень он метнул с малой раскрутки. У него был выбор, по кому метать -- и его бросок пришелся в бедро лошади, которая уже было перестала брыкаться, позволив всаднику себя смирить. Разумеется, лошадь тут же взяла свое позволение назад... Всадник хорош; горностепь вообще не знает плохих всадников. Но прямо сейчас он все-таки мало способен пустить в ход оружие. А когда вновь смирит коня (конечно, смирит, причем скоро) -- ему уже не сблизиться с Тунаем. Потому что конь охромел. Пожалуй, дня три конь вовсе не сможет идти галопом, а потом еще с дюжину дней будет на галопе тяжел. Тунай ПРАВИЛЬНО попал: по мышце, минуя кость. ...А теперь об этом всаднике надлежит забыть. Потому что третий всадник -- вот он, вблизи, на расстоянии удара. - - - - - ...Еще до того, как им сойтись для ударной схватки, оба они все-таки сохраняли возможность что-то метнуть друг по другу. Но --малую; и после того велик был риск оказаться перед противником, будучи вовсе безоружным. Потому оба даже пытаться не стали. Сразу выхватили ударные шнуры. Со стороны поединок на кистенях обманчиво прост и, безо всякого обмана, краток. В их схватке было четыре взмаха, и один раз их оружие сошлось "в стук" -- правда, не гирьками, а средней частью рукоятей. Знающий -- поймет: для шнурового боя это много. Уже на втором замахе оба почувствовали, что равны друг другу. И это было для пастуха плохо, очень плохо, так как разбойник получал возможность затянуть бой (в той мере, в которой схватка на кистенях вообще может быть затянута: ну, скажем, до полудюжины взмахов). Тем временем подоспел бы хоть один его сотоварищ по шайке. Скорее всего тот, который для Туная был вторым: он, хоть и на охромевшей лошади, но ближе всех. (Стрелять пока не мог этот всадник; очень уж близко сошлись Тунай и его нынешний противник, очень уж метались -- почти как гирьки кистеней! -- их тела на спинах ездовых животных, нырком уходя от удара, склоняясь к холке или откидываясь на круп, поворотом досылая оружие. Да и ездовые звери на месте не стояли...). А Тунай -- не мог ускорить явно затягиваемую разбойником схватку. С равным противником попробуй ускорь: как раз и вовсе прекратишь! ...Что произошло потом -- он не понял. Едва ли разбойник неправильно повел свой кистень, а пастух, сам не осознав того, воспользовался его просчетом. Скорее, Тунаю просто повезло. Лошадь ли слегка оступилась, попав копытом на нетвердо лежащий камень или в сусличью норку, а может, другое что -- но грузило боевого шнура разбойника с гулом рассекло воздух много ниже, чем следовало. После столь грубого промаха шнуровой бой обычно тут же кончается. Он и кончился: кистень Туная пошел в нахлест, затем -- разворот корпуса (и вышколенный ездовой зверь тоже мгновенно разворачивается, усиливая рывок седока), прихват, перехват -- и пастух сидит на своем лосе с двумя кистенями в руках, а руки конного разбойника пусты. Безоружны. Пока -- безоружны... Безоружный же, как всем известно, не боец. Но именно и только до тех пор, как он вовсе голорук. А такое, как правило, длится недолго. ПРАВИЛЬНОСТЬ тут может пониматься по-разному. Когда разбойник ужом крутнулся в седле, свешиваясь на бок лошади, дальний от Туная -- он был в своем праве. Но в своем праве был и Тунай, с полувзмаха послав ему вдогонку грузило своего кистеня, -- "на ушиб". А как же иначе... ...Гирька ударила конного над левым локтем, потому что именно левой рукой он придержался за холку лошади, свешиваясь набок. Его кожаный доспех был безрукавен, кончался у плеч; правда, рукава как раз до локтей имела толстая куртка-поддоспешник -- она отчасти и смягчила удар. (Тунай едва не промахнулся вовсе -- настолько проворен оказался разбойник. Можно сказать, еще раз повезло, иначе -- поди угадай, как все могло сложиться: тот показал себя хорошим бойцом). ...Когда разбойник вновь вынырнул из-за коня -- лишь на миг позже, чем если бы вообще избежал удара -- в правой руке его была малая секирка. Но левая рука повисла плетью: не перешибленная, но ушибленная. Все ПРАВИЛЬНО. И Тунай опять же был в своем праве, повторно крутнув свой боевой шнур, чтобы нанести еще один ушибающий удар, на сей раз -- по лошади, как ему уже пришлось проделывать прежде. Снова в мышцу, далеко от кости. А в следующий миг, еще до того, как прянул в сторону ушибленный конь -- прочь от него прянул Тунаев лось: не своей волей, а повинуясь команде седока. И Тунай, склонившись к его шее, наконец-то издал вой, подобный волчьему -- приказ к бегству. Сейчас он мог себе это позволить. - - - - - Он мог себе это позволить, потому что против него сейчас был всадник на охромевшей лошади и с зашибленной рукой -- стало быть, лук он в ход не пустит, -- рядом, и невредимый всадник на охромевшей лошади -- чуть поодаль, и спешенный, еще не вполне опомнившийся после падения всадник рядом с подобной себе лошадью -- совсем далеко. Он мог позволить себе только это, потому что ближайший из противников, временно утратив возможность стрелять, в секирном бою, по всему судя, ох как опасен (трудно рассчитывать, что еще раз, причем -- быстро, выпадет везенье удачно достать его). А второй хоть и приотстал, но уже недалек; и он как раз с луком наизготовку. И остальные заметно приблизились, а один из них, верхом на, видно, очень ходком лосе, равном ездовому зверю Туная -- уже, можно сказать, в пределах полета стрелы. И тоже лук взял наизготовку. Еще отчего-то запечатлелось в памяти: за поясом этого всадника был не кистень или секира, а вроде как боевой нож совершенно невиданных размеров, раз в пять длинней обычного. Ну и пускай: все равно им в ближней схватке не сходиться. ...Все же тот конный, который повстречался с Тунаем вторым, был ближе. До последнего мгновенья он не мог стрелять -- но сейчас выстрелил. (Был ли он при этом в своем праве -- опять же судить по-разному можно). Стрела ушла в сторону. Да, теперь уже разбойнику оставалось полагаться разве что на везение: ход охромевшей лошади трясок, к тому же она все более отстает от Тунаева ездового зверя. Вторая стрела, судя по направлению ее лета, была пущена тем всадником, что на лосе. Ему вообще-то еще не стоило стрелять: на таком расстоянии как раз рискуешь поразить подседельного зверя вместо седока -- а ведь за зверем-то и идет охота. Ничего, Тунай оторвется. Лось под ним хорош, да, его постараются заполучить даже ценой упорной погони -- но именно потому, что лось хорош, вряд ли сумеют сократить расстояние. А с такого расстояния, как есть сейчас, стрелять, наверно, остерегутся. К тому же Тунай бездоспешен, а следовательно -- хоть на чуть, но менее отягощает ездового зверя в долгой погоне. И вообще, он, если будут настигать, почти все оружие может бросить: торбы с пращевыми камнями, даже кистени (ну, один -- их ведь у него два сейчас), даже чехол налучья отстегнуть вместе с луком и колчаном... Преследователи же не станут облегчать своих подседельных животных таким способом: если они Туная догонят, обезоружившись -- мало им будет с того проку. Да и кто видал, чтоб разбойники своей охотой оружие бросали?! По правде говоря, и у пастуха такой охоты не было. А пока и нужды в том нет: может, обойдется. Тунай лихо крутнул двумя кистенями (снова запел рассекаемый воздух, а грузила будто замерцали, видимые зыбко) -- и вдруг ему что-то увиделось в этом мерцании. Что-то НЕПРАВИЛЬНОЕ. Тот боевой шнур, который приходился под правую руку, был его собственный. Второй же шнур Тунай только что отнял у конного разбойника. А так как НЕПРАВИЛЬНОСТЬ увиделась Тунаю слева -- она, вероятно, должна была оказаться связанной именно с этим оружием. Вот оно что -- мерцание виделось желтоватым... Ударное грузило, головка собственного кистеня Туная, было самым что ни есть обычным: тяжелый кругляш размером чуть менее кулака. Такие гирьки вырезают из наиболее плотной части лосиного рога -- той, что прилегает к голове; из основания. Самые прочные гирьки получаются из предзимних рогов, сброшенных после гона крупными самцами не менее чем шести годов от роду. А вот гирька разбойничьего ударного шнура оказалась литой из бронзы. И "кругляшом" ее называть едва ли стоило, потому что ее венчало шесть или восемь (было не до счета) шипов, заточенных на конус. "Звезда" -- вот как звалось ударное грузило такого вида. Название это Тунай слышал, конечно, но сам прежде подобные кистени не держал в руках. Такие гирьки в горностепи применялись редко, пастухами же -- вовсе никогда. И у разбойников они не в ходу по той же причине: это оружие воинское, им ПРАВИЛЬНО не ударишь. Откуда-то вдруг прошла ознобная дрожь, волной прокатившись по телу. Во внезапном испуге Тунай бросил разбойничий кистень, словно тот ожег ему левую ладонь. Лихорадочно подумалось: каким же кистенем он коня ударил? Нет... По всему выходило -- тем, что был в правой руке. Своим; скругленным. Значит, ПРАВИЛЬНО. И погоня (если она будет) -- окажется лишена упорного, смертного озлобления. За наживой, за добычей, каковой является прежде всего его ездовой зверь. Не для мести... Оглянувшись посмотреть, есть ли в самом деле за ним погоня или преследователи все-таки решили наконец заняться стадом, Тунай увидел, что конный лучник придержал свою охромевшую лошадь и целится тщательно, без спешки, будто на состязаниях. Что ж, его дело. Такой выстрел будет поточнее, но зато он окажется последним, потому что прежде чем разбойник снова натянет тетиву, расстояние между ним и Тунаем превысит дальность хоть сколько-то прицельной стрельбы. Чтобы увидеть того преследователя, который на лосе, Тунаю надо было оглянуться через другое плечо. Этого он делать не стал. - - - - - ...Сдвоенный стрельный удар был так силен -- его еще усилил слитный толчок от судорожной волны, миг спустя прокатившейся по звериному телу -- что сотрясение от него Тунай воспринял, как боль. Подумалось ему, что две стрелы, почти одновременно выпущенные теми из его преследователей, которых только и следовало принимать в расчет, поразили его в обе ноги на уровне колен; пробив живое мясо, упруго дрогнули, ткнувшись в кость. И больше, чем испуг, было его изумление такой неимоверной меткостью. Лишь когда его подседельный зверь, глухо, не по-лосиному взревев, на полном ходу вдруг начал валиться -- Тунай понял, что стрелы, действительно вонзившиеся в живое тело на уровне колен всадника, плоть и кость самого всадника при этом не затронули. Выпрастывая ноги из стремян и в прыжке отталкиваясь неповрежденными коленями от туши падающего зверя, Тунай, в общем, не имел времени думать о чем-либо ином, кроме как можно более удачного приземления. Но странная все-таки тварь человек: в эти краткие мгновенья он всеми силами стремился вновь удивиться -- на сей раз тому, как это сразу двое наверняка опытных лучников ухитрились дать такой промах, лишив себя добычи?! И не мог поверить в искренность своего удивления. А потом земля метнулась ему навстречу, словно гирька кистеня. 3 Скоро должен был наступить час-поить-овец -- а угон стада, по сути, еще не начался. Так что поить отару, скорее всего, придется здесь. Иначе разбойники рискуют заморить половину стада еще на перегоне к ближайшему месту водопоя. С них станется... (Тут Тунай вспомнил кое-что из своей прошлой жизни -- и сразу же всеми силами постарался это забыть). Нет, все же шайка Аглака, видимо, собиралась поить овец в положенное время. То есть -- здесь, сейчас. А чего им бояться... Аглак свое дело знает. Стало быть -- знает он и то, что нет в пределах многих дневных переходов воинской силы, которую могли бы привести ушедшие пастухи. Так что разбойники стадо погонят спокойно, без торопливости. Пока что, однако, им приходилось спешить. Овцы привыкли повиноваться действиям пастухов -- но то, что недавно проделывали чужие всадники (да и свои -- например, сам Тунай...) не было привычными пастушескими действиями. И отара рассеялась, раздробилась на несколько малых стад. Это ведь только стороннему наблюдателю -- которого нет -- могло увидеться сходство овечьего стада с рекой. Жидкая плоть речных вод, когда ее пересекают всадники, сохраняет свою целостность. А вот отара -- не всегда; порой верховые, прорываясь сквозь нее, режут стадо не как воду -- как веревку они его режут. На куски. Особенно если ведут они себя иначе, чем подобает пастухам. Именно так все и было в этот раз... А теперь им предстоит связать получившиеся обрезки снова. Без знания "малого языка". И без помощи собак, потому что те, которые остались со стадом, им сейчас не помощники. У Туная даже вдруг забрезжила надежда: может, Аглак решит... Нет, все-таки навряд ли. Вот Аглак Безухий, да и иные разбойничьи вожди, говорят, порой такие штуки проделывали: когда им при угоне стада доводилось прихватить кого из пастухов -- то они на один-два полных Круга заручались его помощью, чтоб сподручней было угонять. (Для пастуха в этом случае ПРАВИЛЬНЫМ поступком было повиновение. Он и повиновался, конечно -- куда ж деться). Потом, правда, случалось по-всякому -- и не всегда к пользе пастуха. Например, после первого-второго перегона ему могли предложить примкнуть к шайке -- и, если он отказывался... Впрочем, даже в таких случаях бывало по-разному. А могли и оставить его возле одного из овечьих водопоев -- пешим, но не вовсе безоружным, хотя бы с пращой, чтоб с голоду не пропасть. Тогда, если сколько-то повезет, можно дождаться прихода к источнику пастухов из своего или, по крайней мере, невраждебного племени. Говорят, если уж очень расщедрятся разбойники (или, что вернее, если очень уж большую добычу они захватят) -- могут даже оставить пастуху подседельного зверя. Конечно, не лошадь. Да и хорошего лося навряд ли оставят; а вот того, что поплоше, особенно если он слегка охромел или вот-вот охромеет... Ну, а раз так -- бывало, что вместе с ездовым зверем пастуху оставляли и сколько-то угнанных овец. Опять-таки: тех, что охромели или явственно растеряли силы на уже сделанных перегонах и, по всему видно, вскоре падут, если гнать их столь же скоро, как всю отару (а разбойникам всегда приходится БЫСТРО гнать украденное стадо). Тогда и вовсе хорошо. Тогда пастух не только сможет добраться до кочевий своего племени, но и хоть часть стада привести: ему-то не надо остерегаться возможного преследования, он сумеет овец сберечь от падежа. - - - - - Насчет себя Тунай такой надеждой не тешился. Даже будь это самая что ни есть ПРАВИЛЬНАЯ шайка -- он их все-таки здорово должен был обозлить своими предыдущими действиями. Стало быть, если разбойники все-таки решат поступить с ним ПРАВИЛЬНО (отчего б и нет -- он ведь им настоящего ущерба не нанес), то уж наверняка не доверятся Тунаю вот прямо сейчас настолько, чтоб усадить его на одного из своих лосей и, пускай даже под надзором, отправить в подмогу тем, кто сейчас собирают стадо. Во всяком случае, сам Тунай на их месте остерегся бы. Так что сейчас Тунаю только и оставалось, что покорно стоять меж четырех спешившихся разбойников, которые не принимали участия в общей суете, и смотреть, как остальные собирают стадо... - - - - - Ближе других был всадник на пегой лошади. Он галопом скакал в направлении одной группки овец, уже пригнанных к многотелой плоти отары, но вдруг отчего-то снова шарахнувшихся прочь. А наперерез ему, выдыхаясь, растрачивая последние силы, поспешал охранный пес из числа оставшихся при стаде. Даже с места, где стоял Тунай, было слышно, как пес хрипит от напряжения -- при каждом скачке, при каждом выдохе. Он, хоть и в полной силе, был стар, Впрочем, любой кобель после четвертого года тяжелеет, будто придавленный своей мощью. От этой мощи, тяжести и крайней злобы взрослые кобели из псов пастушьих превращаются в псов охранных. Бегать, быстро и помногу, им не приходится: при пастьбе за них набегивается собачий молодняк, а они лежат себе на пригорочке, откуда дальше видно. Их задача -- вступать в дело, когда к отаре явится волк либо иной хищник, или же скотокрад из числа тех, кто на двух ногах. Дело это на пастушьем языке означается одним словом: "тоннабурэыт". Хотя в нем целых четыре понятия. "Пошел-убил-вернулся-лег". Тоннабурэыт. Всякого, кто не овца и не овечий пастух, знакомый псу с его, пса, щенячьего возраста. А и таким не следует без нужды песью сдержанность испытывать: зимой, когда овцы скучены, случается -- рвут их охранные кобели; живое, боящееся, рядом -- трудно свою природу сдержать... Пастухам тоже ведомо, где собачья кончается покорность: если иному взбредет в голову мысль, например, погладить такого охранного пса -- ну, как дети со щенятами в стойбищах возятся -- то спустя некоторое время, потребное для лечения, пастух и во второй раз все-таки сможет этого пса погладить; а вот в третий раз -- уже нет, разве что пастух тот был рожден более чем о двух руках... - - - - - Но все это -- не бой. Даже скотокрадов порвать (или отогнать прочь от отары, если они загодя, толком и не приблизившись, обратятся в бегство) -- тоже совсем иное, чем бой с шайкой разбойников, каждый из которых при полном оружии и пользоваться им умеет куда лучше, чем овечьи воры. Тут, сколько б ни было собак (пускай и достигших полной силы) -- сразу ясно, чей верх будет. Пса это меньше всего интересовало. Он спешил наперерез разбойнику, и пена вскипала по уголкам его рта, хлопьями срывалась, падая на длинную его шерсть, на траву, на камни... - - - - - Тунай видел, что разбойник уже изладил к броску пращу, но пока что придерживает левой рукой уширение со вложенной в него глыбкой, не раскручивая метающий шнур. И, кажется, всадник намеренно избегал торопить лошадь, давая собаке возможность успеть. Смысл этого был ясен. Известная забава, причем известная вовсе не только разбойникам. Тунай и сам в отрочестве сквозь нее прошел. Так играли подпаски (вернее -- даже еще пастушата), когда на племенных кочевьях сходилось для совместного выпаса несколько отар -- потому что эта потеха-состязание должна проделываться с собаками чужими, да не совсем: иначе действия в духе "тоннабурэыт" можно было дождаться и от пастухов. Погоняя своего ездового зверя не слишком спешным аллюром, чтоб тяжеловатый на бегу пес уверился, что догоняет, дать охранному зверю приблизиться на расстояние верного прыжка -- и в самый миг этого прыжка, будто птицу на взлете, сшибить его атакующее движение ядрышком ссохшейся, но без обжига глины -- конечно, не боевой глыбкой-камнем -- которое загодя вложено в уширение пращи. Верхом мастерства среди пастушат считался бросок с полуоборота метающего шнура. Ну, с полного оборота; но без настоящей раскрутки. Это и для собак безопасней было... Вообще, как Тунай потом сообразил, эти забавы были весьма далеки от безопасных: что для собак, что для самих подростков. Но ведь примерно таковы были все их игры. Гонки на лосях ночью по неразведанному заранее, но заведомо крутому и каменистому всхолмью -- безопасней ли? Или прыжок (само-собой, тоже на ездовом звере) в озерцо глубиною три человеческих роста с обрывчика такой же, в три роста, высоты? Не говоря уже о состязании, которое оркенские юнцы называли "поцелуй кистень"... И лишь еще позже Тунай понял, отчего все эти забавы негласно поощрялись взрослыми. Даже те игры, в которых охранных собак получужой отары на прыжке глиняным ядром сшибали. То есть конечно, -- поймай отарные пастухи на такой игре получужого пастушонка или даже подпаска -- ему б потом об этом было больно вспоминать. Но ловили без лишнего рвения. Пастух в горностепи -- он не всегда только пасет. И если в его отаре частью чужие овцы, а под седлом -- чужой лось, то не обязательно эти животные куплены либо выменяны. Но если уже угонять -- то это надо делать умеючи. ПРАВИЛЬНО это надо делать. - - - - - Все это вспомнить -- и мига не потребовалось. Следующий же миг Тунай размышлял, отчего ему это вспомнилось. Больше всего он боялся, что сам себя насильно заставляет увидеть в происходящем частицы ПРАВИЛЬНОСТИ. - - - - - А броска -- ПРАВИЛЬНОГО или иного -- не было вовсе. Потому что пес опоздал. Спешил наперерез -- но опоздал, срезая угол. Бег его теперь был таков, что даже лошадь, идущую шагом, он вряд ли сумел бы настичь. И когда пес, отставая все больше, бросился вслед разбойнику -- тот сунул пращу вместе с глыбкой в поясную торбу и взялся за лук. Повернувшись в седле, он без спешки, почти лениво прицелился. И -- сбил собаку именно в миг прыжка, как птицу на взлете. Стрелой. А потом, конечно, пригнал к отаре отделившуюся было группу овец. Ведь для этого он и скакал туда... Тунай почувствовал: обступившие его разбойники именно в этот момент с особым, нехорошим любопытством уставились на своего пленника -- как-то он себя поведет? И оттого Тунай никак себя не повел. Не дернулся, не скрипнул зубами -- вообще никак. Он столько сил отдал на то, чтобы никак себя не повести, что едва не просмотрел, как к их пешей группке подъехал всадник. Собственно, даже и просмотрел. Лишь когда на него упала тень от подъезжавшего (было в ней что-то необычное) -- поднял глаза. Очень высок был этот всадник. Еще выше он казался из-за шлема, увенчанного рогами... - - - - - Осознав, кто перед ним, Тунай пал на колени, коснулся земли лбом. Когда начал выпрямляться -- один из ближайших разбойников пнул его меж лопаток. Вероятно, это следовало понимать как приказ остаться на коленях -- Тунай не понял. Ему вообще не приходилось слышать, чтоб в глубоком поклоне задерживались дольше, чем требует сам поклон. Разумеется, это касалось отношений меж "мужами опоясанными", прошедшими испытания, которые отделяют юнца от взрослого. Но Тунай уже несколько лет как был опоясан. (И снова нахлынули воспоминания, которые Тунай на сей раз сумел отогнать не полностью. Но действовал так, как если бы полностью отогнал). ...От внезапного пинка он, конечно, рухнул. И снова упал на колени, когда при второй попытке встать получил очередной пинок. Вокруг захохотали. Тем не менее с третьей попытки Тунай все-таки встал. А вознамерившийся его снова пнуть разбойник -- чуть не упал сам. Прямого сопротивления Тунай не оказывал, понимая, чем это завершается в таких случаях. Просто -- как-то так получилось. Вокруг захохотали еще громче. (Быстрый, искоса взгляд на разбойника, пытавшегося свалить его с ног. Да -- кажется, это тот самый, кто бился с Тунаем на кистенях и кому от Туная досталось. Он в этот миг был далек от желания расхохотаться. Да и у Туная такого желанья не возникло). Тунай сразу же заговорил, обращаясь к Аглаку и тем самым как бы отсекая всех прочих, лишая их права самочинно распорядиться его жизнью: -- Я, Ханг Тунай из племени цзуркен, приветствую тебя, славный... Перед тем, как назвать свое полное имя, Тунай на миг замялся. Исключительно с непривычки: просто уж очень редко ему приходилось произносить его вслух. Впрочем, Тунай сразу же умолк, потому что Аглак вовсе не обратил внимание на его слова, да и на него самого. Только глянул искоса, мельком -- как на одиночную овцу, когда дело идет об отаре. И Туная шатнуло, как от удара, потому он узнал -- или ему показалось, что узнал -- этот взгляд, невнимательно-цепкий, это лицо, этот рост... Рост, впрочем, тогда мог Тунаю совсем по иной причине показаться высоким. Как раз по этой причине сам Тунай мог не опасаться, что окажется узнан: его прошлая встреча с этим (этим ли?) предводителем шайки происходила шесть лет назад и три из них для Туная были "ростовыми" годами. ...В это мгновенье его опять сбили с ног. - - - - - На сей раз Тунай с колен предпочел не подниматься. Так, на коленях стоя, и следил, как Аглак распоряжается своими людьми (к ним еще несколько всадников подъехало). Час-поить-овец был на исходе. Овец -- поили. Здесь поили, без опаски. Да нет, все же была опаска: наверно, по этому поводу Аглак и распоряжался. Вот кто-то из собравшихся вокруг него всадников споро погнал своего ездового зверя направо и вверх к гребню холма. Другой поскакал в обход сгрудившегося у водопоя стада -- и вдруг, присмотревшись мягким движением сбросил с плеча в руку лук, натянул тетиву, выстрелил во что-то, невидимое за овечьими спинами. В собаку, конечно. На сей раз Тунаю при виде этого стоило куда меньшего труда никак себя не повести: он сейчас уже опасался не за песью жизнь. ...Теперь предводитель разбойников должен будет, наконец, обратить внимание на пленного: ведь у него вроде не осталось прямо сейчас важных забот. Или как? Пастух решился подать голос, только когда Аглак Ушастый поворотил лося, явно собираясь отъезжать, так и не отдав никаких распоряжений о пленнике. -- Я, Ханг Тунай из племени цзуркен, приветствую тебя, славный! На сей раз он на миг замялся не только перед произнесением своего полного имени, но и прежде чем выговорить название племени. Впрочем, это и теперь осталось незамеченным. Разбойник, правда, задержал на нем взгляд, однако смотрел хоть и цепко, но без проблеска интереса. Плевать ему было на полное имя Туная. И на самого Туная. И, по всему видно, на племя, откуда тот родом... Родом... Родом-то, то есть рождением, Тунай из другого племени. Правда, на это Аглаку, конечно, тем более плевать. (Не следует ли встать теперь, когда он ПРАВИЛЬНО, как то полагалось обычаями горностепи, отдал приветствие разбойничьему предводителю? Но тут Тунай услышал выжидающее сопение пешего разбойника за своей спиной -- и решил, что все-таки не следует. Стоящий позади него разбойник даже прицокнул языком в досаде). -- Мой род известен в горностепи и силен, -- упавшим голосом договорил Тунай положенную формулировку. -- За великодушие он ответил благодарностью, за нарушение обычаев -- местью... И тут впервые Аглак широко разомкнул полуприщуренные веки. А в глазах его впервые же увиделось нечто, отличное от слегка брезгливого равнодушия. Любопытство это было. Веселое такое любопытство. Улыбчивое. -- Так, говоришь, род твой силен и известен? -- проговорил он, и в его голосе тоже проступало веселье. -- И если с кем из его овцепасов будет поступлено вопреки обычаю, то за это месть полагается? Так я тебя понял, да? Тунай опустил глаза. Кивнуть в ответ он не решился. -- Ну-ну, овцепас... Ай да орел ты, ай да смелый воин! Только ты малость ошибся, орел-птица. Сильный -- это не тот, кто мстит... Аглак прервал свой разговор. Потянулся к седельной фляге, хлебнул из горловины. Удовлетворенно крякнул: ай, хороша вода, сладка! Плеснув горсть воды на ладонь, омыл лицо. Снова крякнул: ай, холодна вода, даже в жару не нагревшаяся в дорогой, из двух слоев кожи сделанной, фляге. -- ...Сильный -- это тот, кому отомстить нельзя -- договорил Аглак. Только это и сказал он Тунаю. А следующие его слова были обращены уже не к пастуху, а к тем, кто вокруг него столпился: -- Ну, чего стали, орлы лосерогие? До звездного полукружья прохлаждаться думаете? Быстро по седлам и прочь отсюда. Слышали же -- племя его сильно, мстить будет... Нельзя убивать овцепасов из такого сильного племени. Насмерть убивать -- нельзя... И, толкнув сапогом лося (он все еще оставался на лосе: ему было без нужды куда-то поспешать галопом), поехал прочь, вовсе не интересуясь тем, что будут делать разбойники, оставшиеся за его спиной. - - - - - Кажется, они и сами не вдруг сообразили, что им делать. А может, это лишь Тунай не сообразил. Он, все еще стоя на коленях, как раз скосился поглядеть, что за оружие у обступивших его: ПРАВИЛЬНОЕ ли? (Будто это важно...). Правильное. У всех правильное. Ударные шнуры с округлыми гирьками, у одного -- секира, но он как раз сейчас обернул ее к Тунаю обухом. (Все они поняли, конечно...). Именно у этого, который с секирой, на поясе был странного вида длинный нож, запримеченный Тунаем прежде. Теперь пастух разглядел, что, кроме клинка, и крестовина этого ножа длинна и широка сверх обычного. Но нож этот -- в ножнах сейчас... А ближе всех у Тунаю -- действительно тот, кто прежде с ним бился в верховой схватке. И оружие, которым он бился, кистень-звезда, у него сейчас за опояской. А в руке -- ПРАВИЛЬНЫЙ кистень... Его, Туная, кистень! Тут Тунай понял все. У него еще был миг, чтоб рвануться, когда разбойник, чуть кособочась в сторону пострадавшего плеча, занес на удар здоровую руку с Тунаевым кистенем. Рвануться -- и опередить взмах; перехватить, выхватить оружие -- ведь он уже делал это... Тогда бы все-таки пришлось им его убивать, причем по меньшей мере одного, а скорее -- двоих Тунай вполне мог погнать перед собой в Надгорье. Но -- по своей вине Тунаю было не суждено избежать того, что ему оказалось суждено. В этот миг его собственная мысль сковала: "Разве безоружный -- боец?!" ...Мгновенье, отделявшее быструю смерть от медленной, было долгим, беспредельно долгим. Но оно истекло. И первый удар глухо стукнул по телу, взорвавшись болью над ключицей... 4 Когда Тунай вновь очнулся, солнце уже входило в последнюю четверть. Час-разбивать-ночлег. Расстилать кошму, разжигать костер. Слушать беззвучье, в которое медленно погружается засыпающая отара. Неспешно тешиться вечерней беседой. Столь же неспешно кусок за куском отправлять в рот ломти жареной баранины; если нет кумыса -- запивать ручьевой водой, холодной, сладкой. Даже если вдосталь кумыса -- все равно водой запивать. Ничего нет лучше воды. Холодной. Сладкой. Воды. Пить... В полете стрелы отсюда -- ручей, где поили овец в час-поить-овец. Все равно. Будь этот ручей в Надгорьи -- он не стал бы от того менее недоступен. А фляга, дорогая фляга двуслойной кожи -- совсем рядом. Протяни руку -- и... Нет руки, которую можно протянуть. Тунай лишь голову приподнял -- только на это его хватило. Уронил лицо щекой на траву. Теперь его губы лишь самую чуть не доставали до горловины фляги. Но ведь в горловине -- плотно прилегающая затычка; и нет руки, чтоб выдернуть ее, чтоб поднести к спекшимся, покрытым кровавой коркой губам, чтоб еще раз, всего лишь раз один раз, отведать воды... Воды... И существо, которое раньше звали Тунаем, вдруг утратило память обо всем -- кроме того, что оно хочет пить, а вода -- вот, рядом. Неимоверным усилием человек перекатился набок... почти перекатился. Потому что при этом он навалился на лежащую вдоль тела руку -- руку, которой он все равно не смог бы теперь извлечь затычку из горловины или поднести к губам флягу -- и на какое-то время от боли перестал ощущать вообще что-либо. - - - - - Били его всласть, от души -- в три кистеня и один секирный обух. Долго били, до собственной усталости. Это убивают -- быстро... Есть такой пастуший праздник -- хэйрэс. Он проводится в первый день Настоящей Весны, то есть с началом Зеленотравья. Тогда, согласно обычаю, Хозяину первых ростков приносят в жертву одного из зверей-травоядцев: овцу или лося, если племя богато (племен, достаточно богатых, чтоб лошадь в жертву принести, наверно, нет). А так как травяные Хозяева не любят видеть пролитья крови -- животное забивают бескровно. Ломая ему кости. Кистенями. Ну и обухами топоров тоже. Впервые увидев это -- еще в детстве -- Тунай, по малолетству ничего не поняв, засмеялся. Очень ему показалось забавным: ударными шнурами по зверю (старому, заезженному лосю) с размаха лупят -- а звук такой, как если б били не по живому; будто сухие палки с треском ломаются. (А вот теперь -- ему своих костей треск довелось слышать). Тут же его смех и прекратили, подзатыльником: нет тут смешного! Это было давно. Еще в том племени, где Тунай был рожден... - - - - - Когда он в первый раз пришел в себя -- вскоре после того, как его прекратили бить -- четверо пеших, стоя над ним, смеялись. Нет, их не забавлял вид человека, измолоченного боевыми шнурами так, что из костей только череп у него был цел и хребет. У них какой-то другой был повод для смеха, свой, особый: не то кто-то из них вспомнил удачную шутку, не то... Со стороны донесся властный окрик (странно, но Тунай расслышал его сквозь звенящую боль) -- и разбойники сразу заторопились. Слитно простучали по каменистой осыпи копыта: четверо, оседлав ездовых зверей, уносились прочь, к стаду. Человек, у которого лишь хребет и череп были целы -- остался один. (Овцу или лося, которым, по пастушескому обычаю, суждено быть принесенными в жертву на празднике хэйрэс, в степи умирать не оставляют. И смерть их все же быстра, хотя бескровна: как раз позвонки и черепные кости прежде всего сокрушают им...). ...А потом из пелены вставшего перед глазами Туная багрового марева вдруг вынырнул одиночный всадник. Теперь уже на высокорослой лошади сидел он; и сам был высок ростом. Праздничный шлем был на нем, отчего голова всадника напоминала лосиную. -- Ну что, орел-птица, -- будто бы сказал он, -- нечего тебе сетовать на моих молодцев, так ведь? Не убили они тебя... (И весел был его голос). -- По обычаю с тобой поступлено, -- вот так будто бы он сказал. -- Значит, и не должно на нас иметь зла твое племя -- да, да, конечно, сильное, и очень страшусь я его мести, очень уповаю на благодарность. И еще будто бы он сказал так: -- Ну, а чтоб знали они, кого благодарить за то, что их пастуха, по обычаю, оставили близ воды, при праще и не убивши -- я свой знак оставляю. На этой фляге -- мой узор. Не моего рода, не моего отряда -- мой; его горностепь знает... И вот что он еще сказал -- будто бы: --Тутошний источник -- солоноват. Для овец и простых овцепасов, а не для такого орла, как ты. Так что ты лучше как раз из фляги пей. В ней вода холодна, хороша, из вкусного ключа... Подняв перед собой флягу, встряхнул ее -- должно быть, булькнуло, показывая, что фляга полна, но человек, лежащий у ног коня, ничего не услышал (он и не видел уже почти ничего) -- и, разжав пальцы, уронил. Точно уронил -- так, что фляга упала горловиной к лицу упавшего, почти касаясь его щеки. Близко, совсем близко -- только руку протяни и возьми... Вот так все и было. Будто бы. - - - - - Сперва -- боль заглушала жажду. Потом -- жажда верх взяла. Жажда бушевала в его теле языками пламени. Как обугливается, медленно рассыпаясь пеплом, полено в огне костра -- вот так выгорала жизнь Туная. ...Сказания повествуют, что Рист Тенголук, первый из из "мужей опоясанных" Народа Южного Леса -- он и привел племя в Южный Лес -- будучи пленен воинами Народа Пустыни, жандакен, так до самой смерти и не попросил у своих караульщиков воды, чтобы лишить из возможности ответить "нет". Наверно, врут сказатели. В племени, которое Тунай назвал Аглаку -- там иные сказания были в ходу. Но сейчас Тунай сумел вспомнить -- и то лишь на краткий миг, когда вновь заспорили меж собой боль и жажда -- лишь изначальное преданье Народа Южного Леса, Тенголкен. Родом он был тенголкенец. - - - - - Вот и нечего обманывать себя: не случайно он последним остался при стаде, выбрав бой вместо бегства. Те, кто прежде него покинули отару -- тоже ПРАВИЛЬНО поступив -- они и рождены были в племени, называвшем себя Народ Камней. Он же, Тунай -- не уроженец. Вскормленник он. И цзуркен, Народ Камней, принял его шесть лет назад. Три года из них были для Туная ростовыми. - - - - - Это так только говорится -- "Народ Южного Леса". Сам Южный лес обширен и сдвинут к предгорьям, даже частью взбирается на подножье Главного Хребта. Он входит во владения не менее чем дюжины племен, и народ, само имя которого оказалось связано с этим лесом -- лишь один из многих. Не самый большой. Не самый сильный. К тому же именно Южный лес теперь -- дальняя окраина тенголкенских кочевий. Потому так случилось, что пастуший отряд, в котором вместе с другими неопоясанными юнцами был и Тунай, кочевал в открытой местности. Вот как сейчас -- пологие холмы были кругом и кустарник, какой там лес. (Как сейчас...). Стадо было -- лосиное: матки с сосунками, только-только после отела. На лосе-быке такое стадо пасти нельзя, потому под седлом у подобных Тунаю недорослей были старые, выученные жизнью лосихи. А взрослых пастухов -- всего ничего: двое. Лосиная самка обычно слабовата для того, чтоб долго нести на своей спине "мужа опоясанного". Оттого пастух при маточном стаде -- конный. А лошадьми племя тенголкен тогда было бедно. И собак близ стада не было: при отеле -- нельзя. Откуда в тот раз появились разбойники, Тунай просмотрел. За тем вообще-то надлежало следить старшему пастуху; но, видно, просмотрел и он. Себе на беду. Во время налета Тунай был пеш. Он как раз осторожно подталкивал к самке только что рожденного, еще нетвердого на ногах лосенка, которого она хоть и вылизала, но, заупрямившись, отчего-то избегала пока кормить. Туная и еще некоторых пастушат (не всех!) лосихи допускали к сосункам. Иным -- лучше было держаться подальше; даже пастухам. Он тогда сперва осознал только, что лосиха, испуганно фыркнув, вдруг прянула в сторону, дыбя шерсть на загривке. Подумал -- от какого-то его неловкого движения. И лишь запоздало услышал крики, многокопытный топот, увидел суету возле дальнего края стада, скачущих галопом всадников... Конные. Много. Ну, не много -- но больше, чем двое. Тунай был пеш, пеш и остался, потому что его подседельное животное куда-то делось. Он, подходя к стельной лосихе, оставил его под присмотром своего дружка, такого же, из неопоясанных -- а тот, должно быть, умчался то ли в сторону источника шума, то ли прочь от него. Неподалеку были кусты -- и Тунай юркнул в них, притаился. Что ему еще оставалось? ...В первые же мгновенья сутолоки -- рухнул старший пастух, застреленный. Второй, растерявшись, поскакал в сторону юнцов. Не возглавил их -- смешался с ними. Так, вместе, толпой они и шарахнулись прочь. Дальше Тунай надолго перестал различать что-либо во всеобщем мелькании, воплях и топоте. Когда он в очередной раз не без боязни выглянул из-за куста -- близ стада оставались одни конные. И он вновь спрятался, пригнул голову. Один всадник проскакал совсем рядом -- и конь его почуял затаившегося пастушонка, всхрапнул, скосил глаз. Но седок на это внимания не обратил. ...Они сперва попытались гнать стадо, но стадо не пошло: маточное, после отела. Сосункам переходы совершать рано, а матки от живых детенышей живыми не отходят! Разбойники метались вокруг, не решаясь приблизиться. Стадо, крайне перепуганное (даже до Туная долетал запах страха -- по-особому пахнет лосиный пот в таких случаях) было приковано детенышами к месту -- и оттого страх рождал в нем не бегство, но ярость. Такое, прикованное к месту, опасно оно было, как воинский отряд. И, как по воинскому отряду, разбойники вдруг начали стрелять. Не по самкам -- а по тому, что удерживало их на месте, мешая повиноваться испугу. В лосят они стреляли. В сосунков, к которым Туная, одного из немногих, самки допускали. Один из разбойников -- не стрелял. Медленным шагом он объехал все еще держащееся на месте лосиное стадо; остановил коня неподалеку от того места, где прятался пастушонок. Тунай без ошибки угадал в нем предводителя -- хотя тот не выделялся среди других ни богатством воинского убранства, ни особой статью подседельного животного. Ну, высок он был. Высок и широк в плечах. (А шлема -- не то что роскошного, праздничного, вообще никакого не было на нем; и прочие разбойники тоже были безшлемны и бездоспешны). И Тунай бросился к разбойничьему вождю. Вцепившись в его сапог, что-то кричал, молил о чем-то... То есть ясно, о чем; но своих тогдашних слов не помнит. Не запомнилось Тунаю и лицо предводителя разбойников. Единственное, что осталось в памяти, это -- взгляд, мельком брошенный на него -- незаинтересованно-скучающий, но при том цепкий. А тут, наконец, стадо, в котором уже не осталось детенышей, смогло повиноваться страху. Оно ударилось в бегство -- и разбойники с гиканьем помчались следом. Вскоре им удалось развернуть бегущих самок в нужную сторону: теперь лосихи позволяли себя гнать... Предводитель разбойников тронул с места коня, направляясь вслед за своими людьми. А вцепившийся в его ногу подросток не отпускал, волочился за всадником, продолжал что-то кричать, теперь уже вовсе бессмысленно -- пока не опрокинулся навзничь от пинка. - - - - - Солнце уже в последней осьмушке, на самом исходе дневного полукружья. Оно красно, как уголь -- и, как уголь, жжет. В который это раз Тунай вынырнул из забытья? Четвертый? Все равно. Раз день истекает -- значит, птицы-падальщики уже не успеют обнаружить нежданно обильную поживу. Все ночным падальщикам достанется, четвероногим. А день -- истекает. Как вода из пробитого бурдюка -- или из фляги, горловину которой позабыли перекрыть затычкой... - - - - - В тот день, шесть лет назад, Тунай пришел в себя тоже уже на исходе солнечного полукружья. Но сразу вскочил, потому что не был изувечен и даже серьезно ушиблен. Вокруг -- никого. Пусты холмы. И видно, в каком направлении гнали стадо. К своим, тенголкенским летовьям -- как раз в противоположную сторону идти. Но Тунай не пошел. По его разумению, возврата ему не было. Уж так получилось, что он -- последний, кто оставался при стаде. Маток угнали при нем. А он -- допустил это, не попытавшись стадо отбить. Ну, хоть часть. Даже когда к разбойнику кинулся, то не затем, чтоб отбивать... Такому, по пастушьим законам, прощенья нет. Во всяком случае, так оно представлялось Тунаю. А стадо за собой заметный след оставляет. Его даже ночью можно тропить. Может, в час-разбивать-ночлег или чуть позже разбойники, действительно, на ночлег остановятся, не будут гнать по темноте. И, может, не будут на этом ночлеге очень уж бдительны. - - - - - Как стемнеет -- должна выпасть роса. Но долго не темнеет. Раскаленным углем висит в небе солнце, видно, раздумавшее опускаться. Пышет жаром, выжигая из тела последние остатки жизни. Жаром. Огнем. Вот она какова, месть Хозяина огня, Огневого, так и не простившего осквернения своего ложа овечьей кровью! Роса осядет на траве, на кустах, на крутых боках валунов. Собрав ее, можно утолить первую жажду. Нужны руки, чтоб собрать; и ноги, чтоб дойти. Не собрать. Не дойти. Не утолить. Но сколько-то капель выпадет на траву рядом с лицом. Хватит, чтоб ощутить влагу на губах. - - - - - Ко времени вечерней росы Тунай жажды еще не успел ощутить. Потому даже не стал останавливаться. (Сдуру, конечно). Ночью идти показалось даже легче. Тунаю повезло: была полная луна. К утру он начал уже выдыхаться и в этом ему, можно сказать, тоже повезло: убедил себя, что надо сделать передышку как раз в час-утренней-росы. Прямо руками ее с кустовых листьев в рот стряхивал; меховой оторочкой шапки собирал. Когда уже хорошо развиднелось, он набрел на место, где разбойники устроили ночлег. Конечно, там никого не было; даже зола на кострище остыла. Потом был долгий путь: весь световой день на своих двоих. Тунай никогда столько пешком не ходил. И не слышал, чтоб кому-то другому доводилось: по нужде за пределы пастушьего лагеря -- и то верхом выезжали! И жара. И -- ни капли воды. Он набрел на место, где поили лосей, но то был глубокий провал в земле -- то ли колодец, то ли шахта, оставшаяся с Древних времен. Туда на арканах опускали кожаные ведра, потом опорожняли их в поильный желоб. Сейчас этот желоб был пуст, даже сух. Просто углубление в каменной плите. Аркана или какой веревки достаточной длины у Туная, конечно, не было. Он некоторое время постоял над жерлом колодца-провала. Так бы и спрыгнул вниз. Дальше пошел. А потом путь угоняемого стада пролег через каменистое плоскогорье. Следов на нем не оставалось -- и Тунай побрел наугад. Дневное полукружье было уже на исходе, когда он увидел вдалеке группу всадников. Разглядев, что это конные, он бросился им навстречу, торопя свою смерть. - - - - - Почти бесшумно, будто по воздуху ступая, к водопою вышел табунец газелей -- и шарахнулся, увидев распластавшегося на земле человека. Потом животные обошли лежащего: он им не был опасен. У самого водопоя тоже приостановились. Выдолбленный в камне (кем, когда -- этого пастухи не знали, да и никто в горностепи не знал) поильный желоб на сей раз был не вовсе пуст, но -- почти. Родник по капле точил солоноватую влагу. Есть, есть в горностепи такие тропы, которыми может воспользоваться лишь преследуемый, а преследователь -- нет: скупы родники, в день отмеряют толику воды, достаточную лишь для первого из следующих этим путем. Здесь -- на первое стадо хватило, а бывает, что лишь всаднику-одиночке будет вдосталь. (Вот по такому пути и ушел бы Тунай он погони -- если б сумел...). Вдруг табунец прянул прочь от поильного желоба. Не уходя, но убегая -- с дробным, испуганным перестуком копытец. Кто-то еще направлялся к водопою. Не зверь -- человек на ездовом звере; всадник. - - - - - Думая, что бежит навстречу своей погибели, пастушонок ошибся. Это оказались всадники Народа Камней, цзуркен. С племенами Южного леса у них не было вражды; а вот с разбойниками -- была, как и у любого пастушьего племени, для которого дела скотокрадские есть подспорье, а не основное занятие. За день до того дозорные сообщили, что в этих краях вроде как появилась разбойничья ватага -- потому Народ Камней и снарядил сюда конный отряд. Впрочем, узнав от встреченного подростка, что эта ватага, по всему выходит, должна была насытить свою алчность захваченной добычей, всадники тут же повернули коней в пределы своего кочевья. В этом поступке, может, и не было особой доблести, но называть его НЕПРАВИЛЬНЫМ тоже вряд ли кто стал бы. Возвращались, имея в отряде на одного человека больше, чем когда выезжали. Тунай ехал на сменной лошади одного из цзуркенцев. При седле у него была фляга, тоже принадлежащая этому цзуркенцу, и лук в налучье -- опять же из числа запасного оружия того всадника. - - - - - ...Этот всадник был верхом на лосе. Изрядно не доехав до лежащего, он спешился. Стреножил подседельного зверя. Подошел, осторожно ступая; загодя взяв лук наизготовку. Весь он был какой-то настороженный, именно так. Не по-воински -- по-волчьи. Встал над лежащим. Так же, как шел -- по-волчьи -- огляделся, только что не втянул воздух, принюхиваясь. Ослабил тетиву. Тунай, лежа навзничь, смотрел на него. Только это он сейчас и мог. Пришелец был не первой молодости, худ и жилист, в поношенной одежде. Взгляд его скользнул по Тунаю, будто не замечая его -- как-то иначе не замечая, чем смотрел в свое время Аглак. А вот флягу этот человек заметил. Поднял. Встряхнул, Убедившись, что есть вода -- отпил глоток-другой. И, сделав шаг в сторону, исчез из поля зрения пастуха. Вот это кто такой... - - - - - ...Позже Тунай у пастушеской старшины Народа Камней пытался выспрашивать: ПРАВИЛЬНЫМ ли был тот налет? Ответы были разные, без полной уверенности. В целом выходило так: маточное стадо в пору отела угонять вообще-то не следует -- значит, та шайка была в своем разбойничьем праве, только если у нее имелась какая-то совсем особая, редкостная причина так действовать. Может, и вправду такая причина была -- поди теперь дознайся... Ну, а уж если довелось угонять послеотельное стадо -- то именно так, как поступили разбойники и приходится действовать. Как же иначе? Ведь и вправду -- не пойдут лосихи иначе. Что до подбитого стрелой пастуха, так это своими глазами видеть надо, чтоб понять: может, он от большого ума сам первым за оружие схватился. Ты как, паренек, не рассмотрел толком? А-а... Ну, так и нечего о том спрашивать -- прошло оно, миновало. ...Вышло так, что при отарах племени цзуркен Тунай задержался. Вернее, остался. Сперва -- как пастушонок. Затем -- как подпасок. А потом был Праздник Опоясания. И ничего не менялось от того, что Тунай его проходил не в родном племени. К тому времени он уже знал, что напрасно думал, будто ему ходу назад нет. Это -- одно из Древних Правил, но в древности первопредки ведь жили скорей в горах, чем в горностепи. Они не знали, что такое степной набег, когда разом налетают враги и разом же исчезают с добычей, и уж не достать их погоней, а скальных теснин, чтоб твердо, до победы или до смерти, держать оборону -- тоже нет... Однако юнцам до опоясания такие подробности сообщать избегают. Для чего -- понятно. Пусть думают, что пастушеская жизнь и доселе строится по Древним Правилам; иначе будут разбегаться при первой же опасности. Конечно, все-таки молодежь племени обычно узнает действительное состояние дел много ранее опоясания. Но Тунай свои последние ростовые годы пастушествовал не в родном племени. Оттого он узнал все это несколько позже, чем его сверстники. Узнал -- позже. И усвоил -- хуже, хоть бы и на самую чуть. ...Говорят, высокогорные кланы и сегодня живут по Древним Правилам. Но остальные племена зовут горцев "пешими"; и прозвание это не совсем чтоб уважительное. - - - - - Волк-одиночка -- тоже прозвание не из уважительных. Хотя те из людей, кого так прозывают, может быть, с этим не согласятся. (Кто знает, впрочем, их мнение...). Люди, как и волки, живут племенами. Те, кто вне племени, сбиваются в шайки; это разбойники. У волков нет деления на племя и шайку: все -- стая. У людей, честно сказать, тоже не враз различишь, где что. Но есть иные, которые живут вне племен, шаек и стай, ото всех наособицу. Своей волей на такое не идут. У каждого -- отдельная причина. Хотя от того ничего не меняется. Бродяги. У одинокого волка в конце-концов появляются шакальи повадки: слишком уж много сил ему приходится тратить только на то, чтоб сохранить себя. Одиночка человеческого рода -- ему подобен. Падальщик. То есть ради пропитания прикончит, конечно, и живое, если оно не способно оказать мало-мальское сопротивление. А застигнутый врасплох при невозможности бегства будет защищаться с подлинно волчьей силой и яростью. Но застигнуть такого врасплох трудней трудного. Уменье оберегать себя одиночки доводят до изрядного совершенства. Если пора не очень голодная, волк с шакальими повадками все же старается следовать за стаей, хоть и в отдалении. Человек -- тоже. Стае или шайке это, можно сказать, безразлично. Она так и так всего добытого не съедает полностью. Разве что если по-настоящему голодно... Но в такую пору одиночки как раз от стаи уходят: они раньше всех понимают, когда самим можно стать добычей. Сейчас -- не такая пора. - - - - - Тунай все же увидел одиночку еще раз, хотя теперь не мог даже повернуть голову, следя за ним. Тот прошел рядом, ведя лося в поводу. Где-то рядом же и остановился, уже невидимый; и, судя по звукам, начал расседлывать своего ездового зверя, готовясь к ночлегу. Завтра он, должно быть, по свету обшарит место стычки, проверяя, не осталось ли там оброненного оружия, брошенных вьюков или еще чего нужного. Тунай больше не ждал, что бродяга окажет ему милость -- напоит, добьет... Эти поступки не относились к сохранению себя. Да это и перестало быть важным. Жажда вдруг ушла, как прежде ушла боль. Полено человеческого тела долго обугливалось в костре мучений; и вот -- время рассыпаться пеплом. Это -- предсмертье. И смерть тоже не промедлит. Последние лучи еще багрили закат, но мир медленно погружался в сумерки. ...Серебристый луч возник извне, он не был порожден закатным солнцем. Он был странен; он словно рыскал по земле, ища за что зацепиться. И где-то поодаль едва заметно угадывался источник этого света -- призрачный, лишенный формы... - - - - - Тунай вдруг снова увидел бродягу, на сей раз -- сидящим верхом на спине лося, уже расседланного. Зверь мелко переступал копытами, но, по всему видно, был спокоен. Зато всадник, явно встревоженный, торопливо оглядывался по сторонам. Потом -- замер, будто, наконец, углядев опасность. Сейчас он походил уже не на волка и не на зверя-падальщика, а на птицу, взъерошившую перья за миг до взлета. Вдруг всадник припал к лосиной холке -- и ездовой зверь, скакнув с места, перестал быть видимым Тунаю. Перестал быть видимым и луч, казалось, на миг зацепившийся за бродягу. И вновь вернулось предсмертье. Долго ли оно длилось -- глупый вопрос. Время исчезло, как исчезло все. Все -- кроме нездешнего света, вдруг снова возникшего будто извне, из ниоткуда... - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ (поздняя вставка) Оказывается, он сумел меня заметить! Моя ошибка -- не учел, что у тех, кто уже не совсем жив, на краткий срок изменяется спектр восприятия. III. ЛОРД, РЫЦАРЬ И РЫЦАРИ 1 Дорога шла под гору, спускаясь в седловину меж холмов. Оттуда, из межхолмья, путь лежал вверх -- так что сейчас взгляду достопочтенного Вильфрида открывалось пространство в лигу. Даже замок был виден на вершине холма. Его замок. Туда он и едет. (Острый взгляд мог различить еще и какое-то пятно как раз на полпути между подножьем холма и его вершиной. Не пятно -- блеск; будто солнечный луч отражается гладью озерца). Из герцогской резиденции, куда он был зван на заседание Совета, в свой замок ехал Вильфрид Сэрогайи, великий казначей. И двойная свита следовала за ним. Почти бесшумно ехал его собственный эскорт -- безбронные слуги. И с тяжелым звоном бились о мощеный тракт подковы коней герцогских латников, сопровождающих великого казначея до границ его наследственных владений. А доспехи на всадниках -- они не звенели: хорошо подогнаны. Достопочтенный Вильфрид ехал нахмурясь. По сторонам он не глядел -- хотя, конечно, примечал, что попадалось навстречу. Что и кто. Правда, замечал ли он увиденное по-настоящему -- именно сейчас сказать было бы трудно: тар Вильфрид пребывал в глубокой задумчивости. Совет был позади, и новых хлопот у казначея на ближайшее время не предвиделось, а уж меньше всего их можно было ожидать в родовом владении -- но вот всю дорогу он напряженно думал... о чем? Сам затруднился бы сказать. Какая-то мысль затаилась в глубине сознания, не желая проясняться и не позволяя о себе забыть -- будто увязшее глубоко в теле жало "запретной", варварской стрелы со съемным иззубренным наконечником, недоступным для инструментов лекаря. Варварской... Причем здесь варвары? Вовсе не причем. Излишне в пределах Герцогства запрещать или не запрещать их оружие. Оно и без того не в ходу. Это гморки порой такими стрелами пользуются -- хотя им они, пожалуй, без особой надобности. Так, душу свою крысиную тешат. Гморки -- вопрос отдельный, заслуживающий самостоятельного рассмотрения. Нет, не о гморках он думал сейчас... И вообще, это -- не его забота, не его область власти. День был страдный, поэтому крестьян на дороге почти не попадалось. Тем не менее люд в столицу валил; там уже начиналась подготовка к Большому Ристанию, что иным сулило приработок, а иным -- развлечение: бродячие артисты к столице начали стягиваться прежде других. Все встречные, разумеется, поспешно сворачивали на обочину тракта и отдавали положенное приветствие: поклон, полупоклон -- в зависимости от ранга. Давно миновали времена, когда Вильфрида, лорда-владетеля Сэрогайи, при виде подобных знаков уважения согревало какое-то особое чувство. А путников, имеющих ранговое право на четвертьпоклон и потому могущих рассчитывать на какой-либо ответный знак внимания со стороны владетельного лорда, члена Совета -- таких путников навстречу не попадалось. ...Межхолмная седловина приблизилась -- и его замок перестал был виден, съеденный восходящей крутизной склона. Зато пятно теперь видится куда отчетливей, рассыпавшись на отдельные блестки. Это -- рыцари, служащие владетелю Сэрогайи. Они выехали навстречу своему лорду. Владение его начинается как раз у подножья холма, но свита, как и положено, ждет его не возле самой границы. У границ владений рыцарский кортеж встречает суверена только в дни не мира, а перемирия. А в дни войны владетель и вовсе не расстается с рыцарской свитой, даже при поездках к своему собственному суверену... Достопочтенный Вильфрид все еще был хмур -- но сейчас он улыбнулся нелепости этой мысли. Если уж на то пошло он, как и любой из членов Совета, даже в мирное время имел право въезда в герцогскую резиденцию при латном эскорте. Другое дело, что он без нужды предпочитал этим правом не пользоваться... Там, где начиналось подножье холма, был воздвигнут межевой столб. Возле этого столба и остановились те рыцари, что сопровождали великого казначея из столицы. Они, как посланцы герцога тоже, кстати, имели право въезда во владения любого из вассалов их господина. И тоже этим правом не злоупотребляли. Так что часть пути -- от межевого столба до места, где в почтительном ожидании выстроился отряд вассалов Сэрогайи -- достопочтенный Вильфрид проехал в одиночестве. Ну, при слугах: они не в счет. - - - - - Если присмотреться -- было видно: домишки арендаторов, пастбищные ограды там, где они подступали к тракту, да и вымостка самого тракта -- все это в границах владения хоть на малую чуть, но прочнее, аккуратней, надежней, чем за его пределами. Лорд Сэрогайи как раз любил присматриваться к таким мелочам, въезжая в свои наследственные земли после очередной отлучки. И каждый раз увиденное хоть слегка, но повышало его и без того спокойно-крепкую уверенность в своей судьбе. Слуги знали это и, не сговариваясь, придержали было коней, готовясь прождать сколько-то (надолго это не затягивалось), пока "его лордство отлюбуется". Но тут же им пришлось поспешить, так как его лордство на сей раз не изволило любоваться принадлежащим ему. Украдкой переглядываясь, слуги пожимали плечами. Рыцари ожидающего эскорта удерживались от таких выражений чувств, но и они были в недоумении. И никто не мог понять внезапной перемены настроения великого казначея. Менее других -- он сам. - - - - - К замку добрались уже под вечер. Точно так же, как и до межевого столба, били о мощеную дорогу подковы рыцарских коней и без доспешного звона покачивались в седлах тяжеловооруженные всадники. Может, и есть некая разница в землях (ведь значение этого -- мало), но не в воинах. Рыцари на вассальной службе владетельных лордов примерно равны друг другу выучкой, стойкостью и оружием. Личным искусством, правда, могут отличаться. Это -- да... Но цвет рыцарства ведь оседает не только при герцогском дворе: в пристоличных владениях тоже. Сэрогайи -- как раз такое владение... Эта мысль, безусловно, должна была вернуть владетелю Сэрогайи обычное для него горделиво-спокойное расположение духа -- раз уж другие мысли его не вернули. Но лорд Вильфрид по-прежнему был мрачен. И все еще не мог понять -- отчего. ...Тракт был проложен, говорят, еще в годы Третьей Эпохи. Эта его ветвь, тянущаяся к столице, считалась "всеобщей" -- то есть половина сборов с нее принадлежала владетелям, через земли которых шла дорога, вторая же половина шла в герцогскую казну. И то сказать -- ведь именно ко двору (или со двора) Великого Герцога обычно направлялись путники. ...Этот тоже явно был из их числа -- первый путник, достойный ответного поклона. И даже ясно, куда он едет: на ристания. Чуть рановато. Впрочем, гостевые палаты уже открыты. Надо полагать, именно поэтому он и явился -- вернее, явится -- так рано... Да, по всему видно -- он намерен остановиться на гостевом дворе. У тех рыцарей, которые могут взять на ристания дюжину слуг, несколько сменных коней, шатер и хотя бы парный набор доспехов для пешего и конного боя (любой из нынешней свиты-кортежа лорда Сэрогайи может себе такое позволить) нет проблемы, где найти пристанище. Потому они прибывают уже к самому открытию ристаний, разбивая шатры вокруг турнирного поля. А для рыцарей победнее за две недели до Большого Ристания и других турниров высокого статуса при гостевом дворе открываются палаты (не назовешь же это "местом для бесплатного постоя"). Кто особо беден -- раньше других является, чтоб наверняка отыскалось незанятое место. (Злые языки утверждают, будто иные из этих участников ристаний потому так спешат, что собираются несколько лишних дней подкормиться на дармовщину -- стол в гостевых палатах тоже обеспечен; мол, у себя в родовых замках они вкушают мясной обед не каждый день...). Вообще-то не принято корить бедностью тех, кто в положенные сроки устремляется на гостевой двор. Великий казначей , во всяком случае, такого себе не позволит. И его рыцари -- здесь, сейчас, покуда они не просто вольные в своих речах носители благородного оружия, а его свита, сопровождение -- тоже воздержатся от язвительных замечаний. ...Встречный рыцарь ехал лишь о дву конь, при одном слуге (а может, оруженосце) и явно без поклажи. В доспехах ехал, причем старых, родовых -- что в общем-то достойно, но, как правило, этим способом скрывают отсутствие новой одежды, в которой пристало являться ко двору. Он загодя свернул с мощеного тракта, освобождая путь владетельному лорду и его свите. Говорят, бывает, что направляющиеся на ристания благородные воители не уступают дорогу и таким вот отрядам -- но все же не в таких случаях, и вообще это не смелость, а дерзость, утеха юнцов. Отдал положенный четвертьпоклон. Его спутник -- в полупоклоне согнулся (значит, оруженосец). Достопочтенный Вильфрид вежливо кивнул в ответ. И, уже почти миновав рыцаря, вдруг словно сделал движение натянуть левый повод, поворотить коня; задержал на встречном взгляд чуть дольше положенного из чистой вежливости. Рябь прошла по латной колонне. Повод, впрочем, остался не натянутым: лорд Сэрогайи вовремя опустил руку. Дальше поехал. Нет, ничего. Но владетельный лорд по-прежнему был хмур. Даже больше, чем по прежнему. И свита его тоже была далека от того, чтоб ощущать хорошее настроение: предчувствие неведомого пугало, ожидание малоприятных неожиданностей. Но, может быть, тар Вильфрид все-таки уже до дна опустошил ларец, в котором у него хранился сегодняшний запас странных поступков? Оказалось -- нет. Уже совсем въезжая в замок, перед самым подъемным мостом, верховный казначей вдруг снова будто вознамерился натянуть поводья, на сей раз как бы не поворачивая, а осаживая, останавливая коня. Так делает одинокий всадник на ночной дороге, увидев во мраке перед собой что-то неясное, незнакомое -- и теперь гадающий, представляет ли оно опасность. Но вовсе не был сейчас одинок достопочтенный Вильфрид. И едва ли ему могло увидеться что-то неведомое в облике его родового обиталища. Правда, и теперь лорд натянул поводья "как будто". В действительности -- не натянул, оборвав движение за миг до того, как оно командой для лошади и для всего отряда латников. И конь его ступил на замковый мост. - - - - - В тот вечер в замке Сэрогайи было отдано много странных распоряжений. А следующим утром -- еще больше. 2 Тем же утром, когда в замке великого казначея слуги, полуобезумев, принимали к сведенью и исполнению очередной вал обрушившихся на них распоряжений и уже спешили к замку созванные со всех подвластных земель оружейные кузнецы, просто кузнецы, а так же отчего-то стенокладных дел мастера с подмастерьями, учениками и всеми инструментами -- так вот, именно в то утро, вернее, ближе к полудню, два путника въехали в гостевой двор столичного замка. Они все же не оказались там первыми, хотя одним из первых оказались. Те, кто уже обосновался здесь на постой, сперва поглядывали на вновь прибывших с некой долей удивления. Вернее, на одного из них: второй, слуга он там или оруженосец, никакого любопытства не вызвал. Вообще, тут у многих вся обслуга состояла из одного сопровождающего, ну, у иных -- двое-трое (такие уже держались слегка наособицу: именитые землевладельцы). Тем, кто имел более трех человек сопровождения, в гостевых палатах останавливаться не подобало. Тут уж и шатер по средствам иметь. И старыми доспехами тут, на гостевом дворе, кого-то удивить было трудно. Правда, у вновь прибывшего латы были не отцовского-дедовского, а скорее прадедовского кроя. Если это его единственный доспех -- а похоже, так и есть -- то этому рыцарю выпало довольно редкое везенье: быть с прадедом в точности одного роста и ширины в кости. Ну, конечно, не то чтоб совсем в точности: какую-то степень подгонки доспех позволяет. Впрочем, у них в Заречье многие роды из поколения в поколение сохраняют поистине конскую стать. То, что этот рыцарь из Заречных Краев, или даже, еще точнее, откуда-то из Уэстваллада, все сразу поняли по гербу на его щите. А имен родовых или личных временные обитатели гостевого двора друг у друга не спрашивали -- разве что случайно в разговоре всплывет родовое имя. Впрямую спросить означало как бы усомниться в том, что род виден по гербу. (Конечно, не виден, особенно при такой дробности владений, как в Заречье. Даже великий герольдмейстер перед ристанием без "Книги родословных" не обойдется). Дуаллен по прозвищу Светлый, известный острословец, как-то раз, появившись на гостевом дворе (жить там у него не было нужды), изрек фразу: мол, древность и слава родов Заречья столь велика, что иной уэствалладец сам себе прадед! Эту шутку многие сочли забавной. Нельзя сказать, что в их числе оказался и упомянутый уэствалладец -- но он, кажется, не вполне сумел оценить ее соль (что, по общему мнению, вообще характерно для уэствалладцев). Впрочем, Дуаллен обладал редким, в некоторых случаях бесценным даром облекать свои слова в такую форму, что вышучиваемый надолго застывал в недоумении: дружеское ли это подтрунивание, допустимое меж благородными людьми, или смертная обида, за которую следует платить поединком? А вот молодой рыцарь из Предгорий, чьим гербом была бычья голова на изумрудном поле, а имя для временных постояльцев гостевого двора так и осталось неизвестным, таким талантом если обладал, то не в полной мере. И когда он в присутствии уэствалладца эту шутку повторил -- то ему было сделано предложение, от которого в подобных случаях не отказываются: прогуляться в ближайший лес, подышать прохладой, а то что-то душно здесь на подворье, тесно... Незадолго до обеденного часа и уехали на эту прогулку: вдвоем, без положенных свидетелей и судей поединка -- потому что поединки во владениях Великого Герцога в дни перед ристанием не приветствуются (дескать, на турнирном поле споры решите), а вот прогулки -- кто ж их запретит?! Это произошло за три дня до начала ристаний, когда на гостевом дворе и вправду уже стало тесно от съехавшихся со всех концов Герцогства участников -- однако такой случай выпал впервые. Потому все с нетерпением ждали его исхода. Ждать пришлось недолго. Уэствалладец вернулся как раз к обеду. Если счесть, сколько ехали до леса -- то сама прогулка заняла всего ничего. На обязательный в таких случаях вопрос о том, куда, мол, делся предгорец -- вернувшийся, как положено, ответил, что тот подвернул ногу и теперь, наверно, надолго опоздает -- разве что к ужину придет, да и то не наверняка... Это известие было принято с пониманием. Ко всеобщему удивлению, предгорский рыцарь действительно вернулся, хоть и много позже ужина. Он в самом деле очень сильно хромал, да и левую руку держал на отлете. Сразу же, не обменявшись даже единым словом с кем-либо из равных себе, кликнул своих уже донельзя всполошенных слуг -- их у него было двое -- и приказал собираться. Тем же вечером и уехал, уже по темноте. Ему и больше незачем было оставаться в пределах резиденции Великого Герцога. Ристания начнутся послезавтра и в них он -- теперь уже не участник... - - - - - Так вот, отнюдь не всем этим рыцарь из Уэстваллада привлек общее внимание. Хотя бы потому, что на "прогулку" он пригласил предгорского рыцаря не в первый день и не во второй тоже. Если уж на то пошло, без таких "прогулок в лес" редко обходится подготовка к сколько-нибудь внушительным ристаниям. А это -- Большое Ристание, в честь объявления наследника герцогского престола! Не каждый день и не каждый год устраиваются турниры подобного ранга. ...А внимание с первого же дня привлекло оружие уэствалладца. И если броня его здесь была не совсем обычна, главным образом, из-за того, что конструкция ее восходила к образцам минувших лет -- то меч оказался необычен совсем. Прежде всего, меч этот был очень велик. Клинок -- раза в полтора больше обычного. А рукоять -- так и вдвое: сам стержень длиной в четыре ладони, да еще совсем уж непривычной формы навершье, тоже большое и явно приспособленное для хвата второй рукой. Вообще-то все мечи-эндары (с другим сюда и не являлись: только позориться...) в исключительных случаях могли использоваться как двуручное оружие. Здесь -- иное: этот меч если и мог быть пущен в ход одной рукой, то именно и разве что в исключительном случае. Тем не менее уэствалладец (имя его в разговорах к тому времени уже всплыло: тар Галактион, владетель замка Эш) свое оружие называл именно эндаром. В дружеских же разговорах собеседники попытались было это утверждение не то чтобы оспорить, а скорее вежливо полюбопытствовать: как, мол, так? И тар Галактион столь же вежливо обосновал свои доводы, приведя обширную цитату из Пятикнижья, в которой говорилось о первом эндаре, принадлежавш│м королю Эйрхарну. Эту цитату он зачитал наизусть, чем поверг собеседников в великое смущение: они не предполагали в нем столь утонченной образованности, набожности и глубокого знакомства со священными текстами. Правда, когда впоследствии выяснилось, что наизусть тар Галактион знал только эту цитату, а вообще в Пятикнижьи он разбирался весьма слабо, не лучше, чем остальные его собратья по рангу -- когда это выяснилось, смущение исчезло. Но несколько дней временные постояльцы гостевого подворья говорили главным образом об этом мече. О хозяине его говорить оказалось, в общем, незачем: рыцарь как рыцарь, по всему видно, не хуже многих, а вот окажется ли лучше -- покажет Большое Ристание. Правда, вскоре менестрель из замка Тир-Гит -- того самого, что является владением достопочтенного рода Дуалленов -- подъехав ко внешней стене подворья, спел "Балладу о гербовом щите". В ней говорилось (вернее, пелось) об иных рыцарях, владенья которых столь обширны и дают такой доход, что его вполне, даже с некоторым избытком хватает на один щит, а поскольку щит этот -- единственное место, где запечатлен родовой герб упомянутых рыцарей, то им, чтоб не утратить гербовую символику, приходится биться без щита, держа меч обеими руками... Спой эту песню кто угодно из благородного сословья -- и ему бы в тот же день не избежать чего-то вроде "прогулки в лес", будь он хоть трижды владелец шатра. Но менестреля на такую прогулку не пригласишь (хотя он, конечно, проявил верх предусмотрительности, напевая балладу сидя в седле, к тому же по ту сторону внешней стены гостевого двора). Вызвать его хозяина, разумеется, можно, однако -- лишь на "обоснованный поединок": с четырьмя свидетелями, двумя судьями боевого поля (по одному от каждого вызовщика) и, что главное, не перед Большим Ристанием. А свыше, чем через два дня с момента оскорбления, на обоснованный поединок посылать вызов не принято. Существует, правда, ряд вариантов, уютно угнездившихся между прогулкой в лес и схваткой на поединочном поле пред глазами свидетелей и судей. Однако они трудноосуществимы, когда один из участников остановился в шатре, а другой на гостевом подворье. Тем более -- незадолго до ристаний. Баллада, кстати, была хороша, хоть и носила следы поспешности. Ее потом напевали довольно многие, кто успел запомнить. При таре Галактионе, правда, этих напевов в силу ряда причин избегали (отнюдь не только из-за боязни прогулки в лес; да ведь и держателю владения Тир-Гит таких прогулок бояться, именно бояться, вряд ли подобало -- тут другое...). Так что допустимо предположить, что до слуха владетеля замка Эш "Баллада о гербовом щите" не дошла. А если дошла в обрывках -- как ее в основном и напевали -- то, возможно, и не была им вполне понята. - - - - - Что до цитаты из Священного Пятикнижья (из книги Третьей, если быть точным) -- то уэствалладский рыцарь отчасти был прав. Действительно, в данном отрывке -- повествующем, как король Эйрхарн-эллеасал бился с посланцами Врага у стен Предпоследнего Замка -- есть описание, заставляющее думать, что мечом король тогда разил, держа его двуручно. Причем вроде бы он не менял хват в ходе сражения -- значит... Вот пусть герольд поля, осматривающий оружие участников непосредственно перед ристанием, и решает, что это значит. Трудно сказать, каким был первый эндар (положим, что король сражался тогда именно им, хотя вряд ли у него был только один боевой меч -- сейчас и у захудалых баронов по три-четыре имеется!); вообще-то к буквальной вере в каждую строку Пятикнижья даже клир не призывает. В любом случае -- были еще и "мечи-ублюдки", большие, пехотные: оружие наемных солдат. Кажется, только в последней из Всеобщих войн они сошли на нет. Кроме того -- у орденских рыцарей тоже в ходу мечи сходных размеров и баланса. А они их "эндарами" не называют; хотя уж им-то знакомства с Пятикнижьем не занимать... С другой стороны, оружие орденских братьев, конечно, относится к числу благородного, хотя на ристаниях рыцарей ордена не увидеть: устав запрещает в мирских состязаниях участие принимать. Так что вряд ли станет упорствовать герольд. - - - - - 2 С первого света дотемна по ту сторону внешних стен замка-столицы стоял звон металла и деревянный треск. Истуканов на поворотных столбах установили -- не счесть. Иные были собраны из болванок и латных пластин, привезенных слугами участников грядущего Ристания, но большей частью манекены, конечно, поставлялись замковым арсеналом. В хранилищах арсенала этого добра хватало. Арсенальные истуканы были безымянны; по сложившейся традиции их называли, если уж требовалось назвать, чаще "варварами", чем "гоблинами". Часть из них еще сохраняла остатки варварского облачения, правда, уже обветшавшие, чиненые-перечиненные. За полтора века корончатые острия истерзали их сильнее, чем наконечники боевых копий: те ведь прошлись по кожаным броням варваров лишь единожды, как раз полтора века назад. Вернее, сто пятьдесят три года назад: кто же не помнит дату той битвы? (Довольно многие не помнят, по правде сказать...). В ту пору кожаные доспехи, конечно, облегали не тренировочные манекены. Давно это было. То, что с тех пор в арсенале сохранилось (причем СОХРАННО сохранилось!) столь много всякого-разного -- заслуга нескольких поколений казначеев. Нынешний казначей (кто сейчас эту должность исполняет, кстати?) тоже, конечно, заслуживает хвалы: манекены исправны, поворотных устройств запасено вдосталь -- нет препятствий тренировкам. Но хвалить верховного казначея избегали. Даже говорить о нем отчего-то становилось неловко. Нет, никаких слухов еще не было, и до слухов ли, когда Большое Ристание на носу! А что было? Трудно сказать. Были чьи-то слова, по смыслу уважительные, но сказанные с прохладцей. Чей-то взгляд был, отстраненно похолодевший при упоминании о высокочтимом роде Сэрогайи... Вот, пожалуй и все. Большему мешал этикет, среди малознакомых соблюдающийся особенно строго. Да и предристалищная обстановка мешала, когда чуть ли не все время уходило на последнюю проверку собственных навыков, окончательную дошлифовку обретенного, чтоб с честью явить его на турнирном поле. Слуги тем временем наводили такой же глянец на оружие, как их господа -- на свое мастерство, полируя сталь до зеркального блеска, новя перьевые плюмажи, проверяя надежность ремешков крепления, пряжек, шарниров... (Да, вот что еще было: болтовня слуг, с замковой челядью общавшихся, конечно, безо всякого церемониала. Но кто же их слушает, слуг-то?). Слуги разносят слухи, Песня рождает сплетни, Брага рождает распри, Войны -- всему наследье... Вообще-то менестрель, может, и прав, да только второго, третьего, а тем более -- четвертого не было и быть не могло. Дело дошло разве что до слухов. А ими пусть слуги тешатся, коль скоро есть желание языки чесать. ...А пока -- тренировки с поворотными манекенами. Со специально для этого дела обученной челядью, у кого таковая есть (мало у кого). Порой -- друг с другом, но это уж вовсе редко, и только на гостевом подворье: не очень-то пристало вступать в какое-то подобье благородных состязаний (поединкам во имя чести -- особый счет...), когда до самих состязаний -- рукой подать, четверть длины копья, день-другой всего. Еще -- упражнения с кольцевыми мишенями. И упражнения в рубке шестов. И упражнение "кабанья туша" -- метание дротиков: это на немногих любителей, вернее -- на охотников за призами второй череды, не рассчитывающих проявить себя в состязаниях основной руки. И пеший бой. В нем тоже упражнялись немногие -- но по иной причине: тут имело смысл вступать в дело лишь тем, кто всерьез был намерен сразиться за главную награду, наиглавнейшую. Ну и дважды в день, по утренней и вечерней прохладе, "малая охота" -- для тех, кому есть охота в ней участвовать, у кого достанет сил и свежих коней. Эту охоту не зря называли "малой": она проводилась в ближних лесах, без своры, без егерей, без загонщиков... Если на то пошло, так и без охотничьей дичи (то есть забреди сдуру в те края какой зверь -- на него бы, конечно, поохотились всласть). Для лошадей тренировка; и для всадников тоже. (А такая охота, чтоб на ней и дичь была, называется "большой"; ее устраивают уже после ристаний, как дополнительную награду для победителей). Легко, да? Просто? Нет -- это предкам было легко и просто; они, бедняги, только и умели, что воевать -- в столь дикие времена протекала их жизнь. Говорят, они и охотничьего зверя большей частью ради прокорма били (ну, это вряд ли). ...И вот, когда до Большого Ристания оставался только один день, всем вдруг пришлось прервать подготовку, каждый час которой теперь -- драгоценен, на вес Истинного Серебра. Весть, которую глашатаи выкрикнули среди шатров, на гостевом подворье и в остальных пределах замка-столицы, многим показалась невероятной. С другой стороны, чтоб там ни казалось, а действовать требовалось, причем -- быстро, сразу, вот сейчас. Потому что глашатаи выкликнули не только весть, но и призыв, на который герцог в своих владениях имеет неотъемлемое право. В пределах собственных родовых земель еще можно было бы всяко отреагировать, хотя бы в духе промедления, воспользовавшись каким-либо из своих, тоже неотъемлемых, прав; да часть собравшихся на ристания по этим правам и вовсе была обязана воинским служением не Великому Герцогу, а иным сюзеренам. Но приехав сюда жданными гостями, приехав, чтобы во всем облике проявить здесь воинское мастерство -- на призыв нужно отвечать сразу. Поступить иначе -- по меньшей мере, неблагородно. Не говоря уж о всем прочем. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Кажется, на этот раз все получится с первой попытки. Не будем торопиться. Это какая уже по счету попытка? Если учитывать все, начиная с пробного проникновения -- пятая. Итак, в пятый раз все получится с первого раза. Может быть. Это хорошо. Но все-таки хорошо и то, что я не уничтожил тело, в котором осуществлял все действия по эту сторону Перевала. А ведь была мысль, тем более, что возвращать его прежнему владельцу нет нужды, в случае же, если мне вновь понадобится плотная форма -- сумею создать заново, пусть и не в точности такое же... Ничего. Пусть походит еще, оно есть не просит. Кажется, оно мне может понадобиться, причем очень скоро. Даже если первая попытка (та, которая пятая) пройдет успешно -- видимо, потребуется слегка подкорректировать ее течение. Концентрацию интереса вижу, но она какая-то не совсем такая. Однако -- есть концентрация. Эмоциональный фон чрезвычайно высок. И не только он. Нет, все там определенно сдвинулось с места. Только... (Осторожнее!) ...Между прочим, термин ди'нель может иметь еще одно значение: "провозглашающий-весть-в-пути". Проповедующий. Проповедник. Пророк? 3 Короткий зов горна был почти съеден расстоянием, толщей стен, полотнами дверных занавесей. Достопочтенный Вильфрид услышал его, потому что ожидал услышать. Это ожидание созрело в нем давно, несколько дней назад. (Давно ли это?). Возвестить о своем приезде герольду в любом случае надлежало прежде, чем въехать в замок, пусть даже герольд прибыл от сюзерена. Но тар Вильфрид невесело усмехнулся, представив, как замер сейчас перед Воротной башней всадник, обнаружив, что без оповещения въехать-то он и не смог бы: подъемный мост ДЕЙСТВИТЕЛЬНО был поднят, плоскостью своей, как створкой, перекрывая вход. Герольд, конечно, был послан из числа тех, кто прежде бывал во владениях Сэрогайи; и прежде ему не доводилось такого видеть. (Как будто самому владетелю Сэрогайи приходилось...). Слуга ворвался в покои, спеша настолько, что двигался при этом не вовсе бесшумно; но тар Вильфрид, не давая ему произнести даже слова, сделал знак -- впустить. Натужно зазвенели разматывающиеся с воротов цепи. Потом, не столько уж скоро, донесся мягкий, но тяжко-весомый стук: мост лег через ров. Ров, кстати, еще не был заполнен: землекопы трудились вовсю, но покамест не успели отвести туда воды одного из ближайших ручьев. Гулкий цокот копыт по дощатому настилу: опять-таки Вильфрид расслышал его лишь потому, что прислушивался. Один всадник? Один. Как бы по обыденному делу. Заметил ли герольд, что жерла-отверстия на потолке свода расчищены, открыты, готовы исторгнуть струи кипящей смолы или докрасна раскаленного песка? Ну, МОГУТ быть готовы: огонь под котлами там сейчас не разожжен, конечно. Нет, вряд ли обратил на это внимание герольд в полумраке Воротной башни... На то, что ров сух, он наверняка особого внимания не обратил: всегда был сух ров. Снова в покоях возник слуга, готовясь возвестить о приходе... И вновь тар Вильфрид жестом отослал его, не дав рта раскрыть. Герольд -- вошел. Вставая ему навстречу, великий казначей, как должно, поклонился гербу на его облачении. Принял ответный поклон. Как и ожидалось, посланец оказался не просто знаком Вильфриду (отыскать незнакомого ему герольда -- тяжкое дело), но именно хорошо знаком, из числа постоянно бывавших в замке. Тар Лаксэддах. Между ними были хоть и не дружеские, но приязненные отношения. И тар Вильфрид первые мгновенья ждал упрека: "Так-то ты принимаешь благородных гостей в своих владениях, благородный лорд!" Случись такое -- лорд Сэрогайи принес бы извинения, приказал бы сервировать стол прямо здесь, в покоях; за едой, за неспешной беседой, проводимой в приятственном тоне, выслушал поручение герольда... И в четверть уха слушая, думал бы о том, что совсем плохо дело, если посланник двора до такой степени поддерживает иллюзию обыденности. Но ничего подобного не произошло. Тар Лаксэддах поклонился сдержанно, даже холодновато. И таким же сдержанным голосом произнес порученные ему слова. Великий казначей приглашался в столичную резиденцию на срочное заседание Совета. Причина, вызвавшая необходимость этого заседания, не может быть сообщена с герольдом; ее объявят непосредственно в Рыцарском зале. Герольд умолк. Церемонно поклонился, на сей раз -- первым. Церемонным поклоном ответил ему и лорд Сэрогайи. На словах же просил передать, что выезжает сегодня, а команду эскорту готовиться отдает прямо сейчас. Мысли о том, чтобы ответить как-то иначе, у него не возникло. Снова, в третий раз за этот день, жестом, без слов, отправил слугу передать его распоряжение рыцарям замковой свиты. Слуга метнулся было, но замер, пропуская перед собой герольда, который тут же вознамерился спуститься во внутренний дворик, где он оставил коня. Держался при этом тар Лаксэддах так, словно был почти уверен: его намеренью сейчас постараются воспрепятствовать. И, спускаясь по винтовой лестнице на нижний ярус, должно быть, все удивлялся -- что ж это медлят препятствующие? А может, все-таки не думал он так. И вновь простучали по мостовому настилу копыта... - - - - - А весть, которую глашатаи выкрикнули в местах постоя собравшихся на ристания участников -- это как раз о том втором-третьем-четвертом (ну, по рифмованному "Сказанью о распрях": слуги разносят слухи...), чего не было. О чем даже не задумывались -- вроде бы. Призыв же был такой: собраться во всеоружии. Сам по себе он мало к чему обязывает. Но вслед за ним, как правило, приходится ожидать и иных призывов. - - - - - Оборачиваться, покидая свое жилище -- дурной знак. Если же и без того и покидающего жилище в глубине души угнездились тяжелые предчувствия -- то тем более взгляд назад станет дурной приметой. "Не будь суеверным: это приносит несчастье". Тар Вильфрид в приметы верил умеренно, для серьезных же предсказаний и всего прочего держал в замке дипломированного мага (кстати, оно и для обороны замка не лишне). Но сейчас -- даже искушения не было испытать судьбу. Взгляд на собственный замок снаружи сейчас доставил бы ему мало удовольствия. Он представил себе, как слепо, бельмами наспех заложенных проемов, уставились ему в спину замковые башни -- и зябко передернул плечами. Твердо знал: никто из едущих следом этого не заметил. Твердо знал: никто из них тоже не обернулся. Все же Вильфриду довелось увидеть свое родовое жилище еще раз -- боковым зрением, когда на крутизне склона тракт пошел зигзагом и потребовалось бы намеренно отворачиваться, чтоб не бросить взгляд хоть мельком. Увиденное поразило, хотя лорд Сэрогайи, конечно, знал как там все должно быть. "Бельма" кладки были по центру прободены пятнами бойничных зрачков. И выглядело это... Жутковато это выглядело, почти непристойно. Не как боевой прищур, грозно-веселый (а ведь думалось -- именно так будет), но словно бы поддельный слепец -- наглый, опасный, из породы потомственных нищих, украдкой высматривает поживу или угрозу сквозь оконца в фальшивых бельмах. До того тар Вильфрид видел эти "зрачки" изнутри, стоя в бойничной нише рядом с тем, что в ней было расположено. Тогда-то ему и подумалось о боевом прищуре... А сейчас -- сейчас он чуть ли не утешение увидел в том, что подъемный мост, как и прежние времена, не был поднят: лежал поперек рва, открывая путь в створ Воротной башни. Это было сделано по прямому распоряжению владетеля Сэрогайи, отданному перед выездом. Иначе мост бы подняли, как уже несколько дней поднимали; с той самой поры, когда наладили кабестан. (И бойничной страже, дежурящей возле стрелометов, тоже был отдан приказ, чуть ли не прямо противоположный тем, которые отдавались в последние дни...). В следующий миг наступило время сворачивать по извиву тракта. И замок перестал быть виден. Зато как раз увиделась угловая стена. Не замковая -- дорожная. Теперь такие стены уступами высились на каждом повороте тракта, вернее -- той его части, что проходила сквозь владения Сэрогайи. А еще вернее сказать так: примерно на трети той части тракта, ближе к вершине холма. И только на поворотных изгибах мощеной (местами) дороги. На малых же тропках... тем более -- на всем проходимом или хоть только проезжем, не чрезмерно крутом подъеме холма... Пусто там. Путники (им, разумеется, строители препятствия не чинили -- кроме как надолго задерживали близ каждого поворота, чуть ли не насильно вовлекая в разговоры о внезапном и тяжком помешательстве высокочтимого лорда, до сей поры бывшего умником не из последних), видя, до чего все-таки споро возводятся эти стены, наверно, думали: больше, чем есть -- просто не успели построить. Скоро продолжат. Их бы мысли -- да Единому в уши... На самом деле все обстояло иначе. Не не успели. Не смогли. И уже не смогут ничего весь оставшийся год -- до следующего послестрадного срока, когда надлежит отбывать лорду дорожную и строительную повинность. Разве что увеличить ее, эту повинность... Так ведь того поля вокруг тракта в границах Сэрогайи теперь отличались от возделываемых земель других владений с первого взгляда. И -- теперь уже не в лучшую сторону. Будто клеймо подступающего (пока что -- только подступающего) запустения легло на них... Странное дело: у верховного казначея и личная, замковая казна не была пуста. И от строительства со всем прочим (он не только приказывал: где нужно и можно -- платил) она поуменьшилась в очень незначительной мере. Но... Но. Тар Вильфрид затруднился бы определить, на чем конкретно основываются его чувства, однако у него появилось ощущение, которое, должно быть, просыпается у возницы, правящего многоконной упряжкой при быстром, не менее чем крупной рысью, спуске по крутой (вот как эта...) извилистой дороге. То есть лошади идут вроде бы ровно, слажено, да и повозку трясет умеренно, не заносит; но только самую малость еще понукни коней, заставь их чуть убыстрить аллюр -- все пойдет в разнос. Да и тем, аллюром что есть долго идти опасно, придется вскоре осаживать. Иначе, рано или поздно -- вниз по склону, кубарем, со звоном и ломким треском, под смертное ржание закувыркавшихся вместе с повозкой коней... И в месиве, достигшем подножья, неразличимы и неразделимы будут человек, кони, обломки телеги и обрывки упряжи. - - - - - Лишь теперь, за поворотом, тар Вильфрид оглянулся. Не на стену -- на свой отряд: поймут ли? Кажется, не поняли. Впрочем, когда он сам, конный, подъезжал к стене сверху -- ему она тоже казалась постыдно низкой сравнительно с замковыми укреплениями. Но теперь, находясь под ней на крутом подъеме... то есть для них это спуск, а вот для тех, кто вздумал бы вести войско на замок -- окажется подъем; да резкий поворот дороги вплотную к этой самой стене (иначе тут -- никак) и к укрывающимся за ней воинам... Нет, не поняли этого воины его эскорта. Очень уж чужда им мысль, что здесь, у такой вот забавно-жалкой преграды, их отряд может быть остановлен этак семикратно меньшими силами, да к тому же не рыцарей -- пехотинцев... Впрочем, рыцари, составляющие эскорт, вряд ли знают, что именно было обнаружено строителями, когда те, наконец, собрались копать яму для фундамента этой стены-у-поворота-дороги. А ничего особенного не было там. Просто -- фундамент, уже готовый, как раз под такую стену. На нем и воздвигли. И на каждом повороте тракта (а он ведь древний -- и не намеренно ли именно так, именно в этих местах заложены его повороты?) -- такой вот старинный фундамент. Порой остатки обветшавших стен выступали и над землей -- да кто же прежде задумывался, что это стены: россыпь каменная и россыпь. Выходит, предки... (Не надо о предках!). Почему, собственно, не надо? Они ведь еще как воевали, это всем известно. И друг с другом, и с внешними находниками... Уж конечно, о том чтобы облегчить труд мастеров-стенокладцев лордства Сэрогайи, предки задумывались в последнюю очередь. Вот и эта стена, новая, так же изветшает, рассыплется лет всего-то через десять -- наспех сложена. Если ее не укрепить. А ведь не будут ее укреплять -- пожалуй, что и разрушат... (А вот об этом -- точно не надо!). Хорошо. Не надо. - - - - - Обещание, переданное через герольда -- не просто слова. Тар Лаксэддах услышал от тара Вильфрида, что тот прибудет в замок-столицу сегодня же, то есть до захода солнца. Значит, надо было скончаться, но выполнить обещание. Скончаться не пришлось. Но пришлось изрядно утомить коней, да и себя. Ах, да -- ну и пехотинцев тоже: за спиной каждого из всадников на крупе коня сидел пехотинец, оснащенный, как во времена четвертой-из-войн. Даже чуть лучше оснащенный. Так вот: за время пути, чтоб не заморить коней вовсе, лорд Сэрогайи пять раз отдавал сидящим на крупах команду спешиться и некоторое время бежать за всадниками трусцой. Надо бы шесть раз, но уже на подъезде к замку-столице решил их все-таки пожалеть, благо лошади сохранили резерв сил. Так что сейчас его эскорт был к бою готов не более, чем... Нет, все же готов он был к бою. И даже вполне прилично. Однако все-таки странно: в "Хронике деяний", где содержалось описание беспривального марша в таком вот духе, не сказано, чтоб посаженным на крупы приходилось спешиваться. А чтобы в том отряде имелись сменные кони -- так и на это не похоже... Допустимо предположить, что все-таки тогда сказалась большая привычка людей к бронному весу -- к полному бронному весу. Людей и коней. "Или же -- что не все, записанное в "Хронике деяний"..." (И об этом вот -- тоже не надо!). Правильно. Сегодня, именно сегодня, об этом думать не будем. Вернее, думать можно, но -- очень-очень про себя. Сегодня. Итак -- недостаточная привычка к броне полного веса и к конно-пешим маршам того рода, что бытовали со второй по четвертую из малых войн. "Записать?" Тар Вильфрид достал грифель из поясного кошеля и совсем уже потянулся к приседельному кошелю -- тому, где сейчас хранилась, можно сказать, его жизнь. Но раздумал. И так запомнит. К тому же это, наверно, вообще не всем надлежит пока что знать. (О главном -- о том, что пергамент, содержащийся в седельном кошеле, писан изысканным почерком, а потому не след примечания к нему делать торопливо, грифелем, трясясь в седле -- об этом достопочтенный Вильфрид предпочел не говорить даже самому себе). ...К стенам герцогской резиденции подъехали уже незадолго до заката солнца. Все же это -- день. И, уже подъезжая, увидели пестрое море шатров, раскинувшееся близ места, что отведено под Большое Ристание. А рядом -- другое море. Столь же пестрое и обширное. У каждого -- свой герб. И гербы эти смотрели со щитов, с надоспешных мантий, с копейных прапорцов. Цвет рыцарства ждал лорда Сэрогайи -- при других обстоятельствах можно бы и возгордиться. Все, собравшиеся на Ристание. В полном вооружении и, надо думать, в полном недоумении. А вот чтобы в полной готовности к бою -- так это вряд ли. Его же отряд -- готов к бою. Должно быть. И, кстати, трудно представить, что внутри замка их ждет кто-либо, кроме обычного (ну, усиленного) гарнизона. Те, кто зван на Большое Ристание -- приглашены для боя, не для засады. Он же, верховный казначей, покамест не лишен права въезда в герцогскую резиденцию при эскорте. И если в открытом поле нынешнее полное вооружение его воинов, наверно, могло дать преимущество... полуторное, что ли?.. то при схватке в замковых переходах... Пожалуй, в этих условиях отряд Сэрогайи имеет шанс отбиться от вдвое-втрое большего числа врагов. (Врагов...). Интересно, учитывают ли это те, в замке? Вполне могут и не учесть. Значит, и ему учитывать не подобает. ...Отряд ехал мимо отряда, эскорт -- мимо участников Ристания. Обычное дело. Самое обычное дело. Отчего бы, спрашивается, члену Совета цитадели и не прибыть в сопровождении латного эскорта? Его право. Особенно, если зван он на срочное заседание, причина созыва которого столь важна, что не могла быть сообщена с герольдом. Стало быть, владетельный лорд имеет основания предположить, что от него прямо сейчас потребуется выполнить вассальный долг, то есть -- выставить надлежащее число воинов при полном оружии. Если же они вооружены чуть иначе, чем бывало прежде -- то кто, собственно, указ в этом благорожденному лорду и его благорожденным вассалам? Ну, кто?! Не вы ли, достопочтенный? Или вы? А может вы трое, в одинаково золоченых латах, с почти одинаковыми гербами, различающимися лишь степенью старшинства, стоящие очень близко друг к другу и чуть наособицу от остальных (братья? отец и двое сыновей? дядя с племянниками?)? Либо вы, достопочтенный рыцарь с непомерно большим мечом, стоящий заметно наособицу от прочих? (Вас, кстати, я где-то видел... Нет, совсем не кстати это сейчас). Или же вы? Незачем вам вмешиваться. Совершенно незачем. Прежде всего -- потому, что ничего достойного внимания не происходит. Член Совета едет на заседание Совета. И то, что вы выстроились близ турнирного поля, будто бы готовясь к нетурнирному сражению (вполне ли вы представляете себе, что это такое?) -- тоже отнюдь не означает, будто сейчас происходит что-то особенное. Это -- ваше право. Отчего бы разногербовой знати, собравшейся на Большое Ристание, и не выстроиться именно сейчас именно таким, по мнению некоторых, боевым строем? Либо иным, каким угодно? ...Без звука -- только мерный лязг подков о дорогу, для всадников звуком не считающийся -- отряд проехал меж двух окованных латной сталью живых стен, приблизившись к каменной стене замка-столицы. И тут лорд Сэрогайи, увидев нечто возле этой стены, едва не совершил непоправимое. К счастью, его рука вместо того, чтоб метнуться к мечевому эфесу, легла на него мягко, плавно (своей волей, что ли?), без резкого движения. Но все равно: сверкни сейчас обнаженный клинок -- Единый знает, что начнется... Меч остался в ножнах. Это надо же... Не являйся достопочтенный Вильфрид владетельным лордом, верховным (великим) казначеем и далее в том же духе -- следовало бы сказать, что он глупо усмехнулся. А так -- "мудрая улыбка тронула его уста". Надо сказать, то, что увиделось лорду Сэрогайи меж замковой стеной и шатровым полем, и впрямь с первого взгляда напоминало еще один отряд, уже изготовившийся к атаке. ...Предвечерний туман, поднявшись от земли уже более, чем на три локтя, лежал под стеной, будто белый кудлатый пес у ворот овчарни. Он изгрыз, проглотил, упрятал в мохнатой шерсти поворотные столбы-колья и даже венчающие их фигуры истуканов скрыл до пояса. Гоблины. Варвары. Будто всадники на малорослых лошадках, не видных из-за тумана. Но, конечно, уже со второго взгляда различима неживая мешковатость их фигур, уродливое подобье оружия в руках (цепы-секционники и гирьки на ремне... кистени, да), даже сейчас вызывающие смех рогатые шлемы... Между прочим, рогатых шлемов как раз и не видно. И в арсенальных описях (это как раз Вильфрид знал лучше прочих) такие шлемы, кажется, всего дважды-трижды упоминались. Тогда отчего же... Так. Подумалось почему-то. "Разумеется, потому, что к каждому ристанию бродячие актеры собираются с этой самой, как ее, своей комедией...". Может, и поэтому. Все. - - - - - Трудно сказать, чего ожидали от владетеля Сэрогайи те, кто пригласил его в замок-столицу. Кстати, за ее стенами сейчас и в самом деле был собран усиленный гарнизон, но не было полной ясности, что делать дальше. Во всяком случае, тар Вильфрид удивил всех. Может быть, и себя -- тоже... В сотне шагов от Воротной башни отряд встал, как вкопанный: будто кони под рыцарями разом превратились в поворотные столбы-колья, а рыцари... да, именно в гоблинов. А потом из их замершего строя выехали двое. Сам лорд Сэрогайи -- и вестник, носящий его цвета, оранжево-белые. Вестник. Не герольд. (А было право на герольда. Точно так же, как на латную свиту. Раньше, правда, никогда этим правом не пользовался -- оттого все думали, что сейчас, раз уж...). И вестник, чуть опережая лорда, въехал на... ну, мост -- все-таки, наверно, можно назвать его так, хоть и нет под ним рва. Остановившись перед воротным проемом башни -- протрубил положенный сигнал, как бы давая замковой страже возможность опустить перед его лордом тот самый мост, на котором он стоял сейчас. А лорд остановился, не доезжая моста -- на том самом месте, где когда-то был вал. Многим показалось, что он с каким-то удивлением озирается по сторонам -- будто впервые увидев стены замка, его боевые башни, воротный створ... Выждав подобающее время, въехал в замковый двор. И лорд вслед за ним въехал -- медленно, шагом. Не тотчас после этого и даже не так чтоб очень вскоре -- если там, внутри замка-столицы все происходило как должно, то верховный казначей сейчас уже был где-то на одном из средних ярусов, поднимаясь в Рыцарский зал -- откуда-то со стороны Воротной башни донесся натужный скрежет. Опускная решетка не была задействована уже лет... да кто же считал, сколько лет она не была задействована. На протяжении, должно быть, поколений трех. Чудо, что вообще удалось ее, вросшую в камень, стронуть с места... Ну, не чудо, безусловно -- магия. Кто-то из магов-оборонников, а то и не один (их тут по меньшей мере пятеро, все дипломированные, конечно; может, два-три разом объединили усилия) прочитал "разъединяющее" заклинание. ("Пятеро магов в одном замке?! -- Разумеется, достопочтенный! Впрочем, вам это, вполне допускаю, удивительно слышать. В вашей округе, видимо, по одному магу на три замка держат, и то -- без диплома... Я прав?") И все равно решетка пошла по направляющим желобам плохо, вкось -- и со скрежетом уперлась во что-то, не опустившись до конца. Конному не проехать, зато пешему -- только голову пригнуть. (Будто здесь все оборонники из числа дипломированных... -- Послушайте, достопочтенный... Вы, когда в последний раз на гоблине тренировались, случайно не ушибли его шлемом по кистеню? Да, дипломированные; да, все. И, конечно, из Белого ордена. Опять-таки все, если вы и в этом сомневаетесь. Впрочем, я забылся, прошу меня извинить: ваши сомнения, разумеется, уместны. Ведь в вашей округе..."). Ни всадники, ни пехотинцы отряда Сэрогайи не шелохнулись. Как стояли, так и продолжали стоять. Только, будто отзываясь на скрежет, под одним из рыцарей заржала лошадь. И уже отозвавшись на это ржание, ей ответили несколько коней со стороны турнирного поля. Там тоже никто не шелохнулся. ("В нашей округе, тар, принято отвечать за свои слова. И не словами -- оружием. -- Да отчего бы и нет, тар. Надеюсь, доходов с ваших земель хватает, чтоб обзавестись полным вооружением? Да, вижу: в общем, хватает. Вот и верь после этого людям: ведь все, ну прямо-таки все утверждают, что в вашей округе если у кого достанет средств на меч, то уж на броню -- ни в коем случае. А оказывается -- это преувеличение, даже почти клевета"). Какая-то суета возникла по ту сторону Воротной башни, во дворе. Решетка, впрочем, оттого не опустилась. Словно в насмешку, именно сейчас со стороны Часовой башни донесся звон колокола. Двенадцать ударов, двенадцать послерассветных часов. "Час вечерний". Это сейчас его так называют. А в "Комментариях к Пятикнижью" у него иное название: "Час-закрытия-ворот". ("Полагаю, сказано достаточно, тар. Так же полагаю, что мы поняли друг друга. Стало быть, сегодня, на вечерней прогулке... -- Да нет уж, тар. Это, может в вашей округе на прогулку выезжают даже в последний предристалищный день, а в столичных краях сие не есть общепринятая манера. Потому -- не сегодня, а завтра. На общей джостре. Если судьба не будет против. И давайте-ка не гнаться в утонченности манер за теми, у кого доходов с владений хватает на мужицкую дубину, или... как там в балладе... на гербовый щит, да"). А отряд, облаченный в цвета Сэрогайи, все стоял под стенами, в ста шагах от наполовину перекрытых ворот. Еще больше часа стоял. Башенный колокол уже отбил тринадцать ударов. Потом откуда-то сбоку, из-за Дозорной башни, выехал герольд, облаченный поверх доспехов в мантию цветов Великого Герцога: черную с серебром. И, приблизившись к отряду, что-то сказал, издали неслышимое. Совершенно излишне гадать о смысле его слов. Герольд, разумеется, передает волеизъявление сюзерена (не об охоте же он прибыл потолковать). А в такой ситуации может быть изъявлено только одно-единственное желание-приказ: убраться прочь, и поскорее. Скорее всего, правда, слова были таковы: "...Герцогу оказалось благоугодно поручить мне передать вам, достопочтенные...". Дальше -- одно из двух: либо отбыть во владения своего лорда, если его вассалитет пока что формально не оспаривается, либо в свои родовые владения -- порознь. ("Но, надеюсь, во время джостры вы, по крайней мере, постараетесь оказаться напротив меня, достопочтенный? -- Послушайте, достопочтенный -- не заставляйте меня думать, что давеча, ушибая гоблина по кистеню, вы к тому же еще и были вовсе без шлема! Может, это у вас в округе принято по своей прихоти место определять. А в столице, представьте, участников общей джостры по шеренгам распределяет герольдмейстер. Согласно жребию. Да, вот так, представьте!"). Очевидно, у вассалов Сэрогайи не было определено, кому из них считаться первым, если лорда с ними нет. Потому герольд говорил как бы со всем отрядом сразу. И, не совсем слаженно, однако без видимых колебаний -- будто с облегчением даже -- рыцари в оранжево-белых плащах поворотили коней прочь от замка-столицы. Проезжая мимо турнирного поля, они не остановились, даже перешли с шага на рысь. Не от боязни, конечно -- от досады. От вполне понятной и извинимой зависти к тем, кто сейчас оставался, был вправе остаться, близь этого поля. ("Я вас понял, тар: очевидно, У ВАС в округе действует правило "бери, что дают". Все же учтите -- Ристание не один день продлится, так что на нем и кое-что кроме общей джостры предусмотрено... -- Всенепременно учту, тар, всенепременно... Но скажите: вам-то какой смысл рассуждать о следующих днях Ристания, вы что -- ВСЕРЬЕЗ рассчитываете продвинуться дальше первой джостры?! Да вы мечтатель, достопочтенный! Лэйрис Мечтатель -- он не из вашей округи родом был?") Остававшиеся на поле уже некоторое время как перестали держать строй: слава Единому, в том отпала нужда. А может, ее и не было изначально. Мир снова обрел прежнюю целостность и главным в нем по-прежнему стало то, что должно произойти завтра. На следующий день. На пятом ударе колокола -- как и было объявлено. - - - - - А когда лорд Сэрогайи, ожидая перед воротами, оглядывал замковые стены -- то это, разумеется, не было любопытство. Просто он вдруг ощутил на себе будто боевой прищур. Конечно, не приходилось сомневаться: на него сейчас смотрели многие, иные и поверх арбалетных лож, целясь. Но тут было что-то иное. И лишь въезжая в воротный створ, когда чувство это сгинуло, он понял: прежде ему был виден фрагмент старой стены -- высокой, выше нынешних, но давно уже ставшей частью внутризамковых построек. И -- оконные проемы в ней. Узкие, но без подслеповатости. А что там сейчас? Книгохранилище... 4 Поминать Лэйриса Мечтателя перед ристанием высокого ранга -- это, прямо скажем, "удар по щитку". Имеется в виду бедренный щиток-налядвенник. Крайняя из допустимых зон атаки. Так говорят. Истинный же смысл этого высказывания -- "поступок, находящийся на грани дозволительного". То есть такой, что при малейшей оплошности может быть истолкован как дозволительный не совсем. Но если таковая оплошность отсутствует, то он -- хорош... Лэйриса Мечтателя на турнирном поле не поминают. То есть на самом турнирном поле. Ну, а торопя оруженосца, с ленцой прилаживающего... хотя бы и тот же бедренный щиток -- вполне допустимо употребить фразу, впервые составленную Мечтательным Рыцарем! И не исключено, что кто-нибудь из благорожденных, которого по соседству столь же неспешно, без должной прыти, облачают в сталь его оруженосцы -- так вот, не исключено, что он подхватит, продолжив в рифму строку из Лэйрисовой баллады. Или кансоны, или лэ. Очень может быть, что оруженосцы после этого засуетятся чуть шустрее -- а листья ближайших деревьев свернутся трубочкой и на мордах стоящих у коновязи лошадей вспыхнет стыдливый румянец: у Лэйриса есть такие строки... Впрочем, многие его современники (то есть вообще все!) в стихах изъяснялись "вульгарным" языком: "высокий" язык у них не был в ходу. И все-таки только Лэйрис осмелился... нет: посмел, дерзнул, как бы тут получше сказать... пройтись "вульгарным" опахалом по тому, что и в его времена почитали за святыню. Почему вдруг у него возникло такое желание -- поди угадай теперь. О том не сохранилось сведений. Как и о происхождении его прозвища: отчего именно "Мечтатель", не "Ругатель", к примеру? Прозвание Лэйрису было дадено в юности, а он тогда не стихотворствовал. Может, и впрямь мечтаниям предавался. Вряд ли, правда, он мечтал о той судьбе, которая ему выпала -- хотя, с другой стороны, для благорожденного она сложилась (и завершилась) без выхода за предельную грань. "Удар по щитку". Да, именно. Любопытно: в его времена эта пословица была ли в ходу? Бедренные щитки -- уже да. А вот правила ристаний... О том отдельно. Так вот, все-таки вряд ли он в своих мечтаниях полагал, что его стихи на турнирном поле станут запретны, хотя окрест него прорастут буйной порослью. А собирать слова в увязки уже тогда вполне мог, даже еще не думая о стихотворствовании: мол, видите -- они столкнулись; сначала кони их взметнулись, на землю сбросив седоков (оставив не без синяков)... А затем, мол, те принялись, поднявшись, снова колошматить один другого, орудуя мечами, как мужики цепами. И, мол, смешалось в битве той роковой ощепье щитов с зеленой травой. Так что, мол, опомнятся покуда -- обоим будет худо. Но уж о том, что сложенные им строки нельзя будет посвящать дамам, он, будучи рыцарем, точно не мог мечтать. А ведь они -- строки -- порой того достойны... "Хороводная баллада", например: Все цветет, вокруг весна. -- Хай-я! -- Королева влюблена, -- Хай-я! -- И, лишив ревнивцев сна, К нам пришла сюда она, Как весна, сияя... В таких песнях обязательна сквозная рифма, но у многих слагателей (даже вполне освоивших "высокий" стиль) это превращается из особенности в недостаток, назойливо колотя по ушам слушателей, будто деревянная погремушка. Мечтательный Рыцарь избежал этой западни. Но дамы уже два века не в силах простить ему "Кансоны о съеденном сердце", как рыцари -- цикла ристалищных баллад. Это ведь и вправду не подлежит прощению. За такое -- убивают. Даже странно, что убит Лэйрис был все-таки не за это, хотя в последующих кансонах иногда утверждается, что Барлав Прекрасные Плечи выступал в качестве отместника. Однако именно потому, что каждый слагатель, утверждающий это, заставляет Барлава отмщаться за разное -- то за урон, нанесенный рыцарской чести вышеупомянутым балладным циклом, то за поругание любовных чувств (в этом случае опять-таки не определено, чьих именно: всех ли дам Запада вообще, персонально ли дамы сердца Барлава, его супруги, его сестры, его дочери -- последние утверждения вдвойне забавны, так как известно, что сестер тар Барлав не имел вовсе, а супруги не имел в то время, будучи двадцати трех лет отроду; следовательно, если и имел где какую дочь, то она, вероятно, пребывала в возрасте, малоподходящем для оскорбления строками "Съеденного сердца")... о чем бишь речь... да, так вот поэтому данные утверждения сомнительны. Зато НЕСОМНЕННО, что между родом Геда, под рукой которого находились тогдашние Лэйрисы, и баронами Ринведона, приверженцами которых являлся клан Зеленого Шипа, во младшую ветвь какового входил Барлав, существовала земельная распря. И существует до сих пор, кстати. Только решается она теперь не так. Обычно. Какая разница -- тар Барлав вообще не увидел надобности прибегать к оправданиям или объяснениям: он был в своем праве. Кстати, о праве. Вернее -- о правилах ристаний: ведь то была не стычка где-нибудь в лесу, при якобы случайной встрече, но честный поединок на ристалищном поле. Тут действительно требуется разговор особый... М-да. "...Преломив копья, они взяли новые и повторили заход, и вновь их копья раскололись до самых рукоятей. Тогда они взяли тяжелые копья и на следующем схождении у Барлава Прекрасные Плечи выдержало и древко, и щит, а у Лэйриса Мечтателя -- только древко, потому что щит его от удара треснул и кольчуга с левой стороны груди повыше сердца вмялась в тело на глубину ладони, все же не допустив наконечнику проникнуть далее, и тем ударом достопочтенного Лэйриса швырнуло наземь через круп лошади. Видя это, достопочтенный Барлав тоже спешился и, обнажив меч, не только выждал, пока тар Лэйрис будет в силах подняться, но и не воспрепятствовал его оруженосцу, подбежав, подать новый щит. И они стали биться пешие и сражались так некоторое время, но потом тар Лэйрис ослабел и упал. Тогда тар Барлав подступил к нему, но оказалось, что его кинжал, которым он намеревался перерезать завязки шлема, выпал из ножен во время боя, а воспользоваться для этого кинжалом Лэйриса Мечтателя он не пожелал. Поэтому Барлав Прекрасные Плечи оставил своего противника с тем, чтобы найти утерянный кинжал, и искал его долго. И не найдя, пошел к своему оруженосцу и взял его кинжал. Но когда он уже возвращался, тар Лэйрис сумел встать и подобрал оброненное оружие, и они снова сразились; и достопочтенный Лэйрис упал повторно. И тар Барлав, во время этой схватки опять утративший кинжал, снова принялся его искать и нашел вскоре. Тогда он положил на землю меч, перерезал достопочтенному Лэйрису шлемные завязки, снял с него шлем и, вновь подняв меч, снял ему также и голову. Вскоре после этого был подан сигнал прекращения ристаний на сегодня, и герцог с наследником удалились ужинать". Враг знает что, право слово. Положим, герцог мог счесть, что таким вот образом тару Лэйрису будет дана возможность смыть с себя вину перед благорожденными: тем более, что крайне тяжко изыскать основания, препятствующие Мечтательному Рыцарю участвовать в ристаниях, как бы он ни издевался над ними в пресловутом балладном цикле. Как бы ни издевался -- а участвовал ведь... Но куда смотрел герольдмейстер? И герольды поля? А у балконных арбитров где были глаза?! На балконе, конечно... Чуть ли не до того можно додуматься, что Лэйрисовы строки извинительны. Странный все-таки народ -- предки. На их глазах творится совмещение одиночной джостры, пешего единоборства и... и... и Единый знает, чего еще... А у них -- будто паук глазную щель заплел! Кольцо им на палец, извините за грубое слово! Два кольца!! И что еще за "тяжелые копья"?! А Барлав же Прекрасные Плечи, пожалуй, держался... вот именно -- "по щитку". Его ли вина, что знак приостановить поединок не подают? А кольчуга -- она, наверно, и впрямь вминается, даже если поддоспешник надет. Не лучшая это броня для ристаний. И для всего прочего -- тоже. Правда, вот так хладнокровно кинжал искать... Однако сравнительно со всем прочим это уже наверняка -- "по щитку". А может, даже и не так. Может, тар Барлав во время поисков все ждал: когда же, наконец, будет брошен на поле турнирный жезл. Это, для тех, кто не знает (есть здесь такие?) -- знак, по которому поединок останавливается. И вообще -- вся деятельность на турнирном поле приостанавливается: совсем или, если ристания многодневные -- то на весь остаток дня. - - - - - Но завтра -- первый день ристаний. Общая джостра. Уже сегодня. И забыто -- все. Те, кому надлежало выйти на турнирное поле, в этот день поднялись до первого света. Но облачались с особым тщанием, а потому -- без спешки. К третьему удару колокола уже были в доспехах, прилаженных идеально, лучше нельзя. И у коней ремни подпруг были проверены в Единый знает, какой уже раз, а бляхи начищены до наиневозможнейшего блеска. Было объявлено: ристания начнутся одновременно с пятым ударом. Но уже после четвертого большая часть собравшихся взгромоздилась в седла, чтобы не измять налатные одеяния. Также было объявлено, что престолонаследник в предстоящем турнире участвовать не будет. При этих словах иные, совсем уж с дальних окраин, достопочтенные рыцари изволили удивиться и полюбопытствовать: так кто же все-таки не примет в состязании участия, который именно из герцогских отпрысков? Этот вопрос вызвал всеобщее, хотя и тихое, веселье. Непонимающим коротко объяснили: престолонаследник. Тем же, кто продолжал упорствовать в непонимании -- мол, все-таки, какой из сыновей Великого Герцога откажется участвовать в Большом Ристании -- объяснили еще короче: оба. И в самом деле, есть чему посмеяться. Правда, если бы объявили, что от ристалищного действа решает отстраниться МЛАДШИЙ из отпрысков, тот, чье совершеннолетие, кстати, отмечается тоже сегодня -- это, пожалуй, вызвало бы веселье отнюдь не тихое. Несмотря на торжественность момента. А так большинство из нацелившихся на главный приз, беззлобно посмеявшись удивлению дальноокраинных рыцарей, про себя вздохнули с облегчением. И лишь немногие -- с тайной досадой. Каков в ристалищных боях старший из сыновей герцога -- тут знали все. Даже дальноокраинные. - - - - - 5 Зеленая гладь турнирного поля пока что пустовала. А помосты вокруг заполнялись давно, еще до третьего удара на них было яблоку негде упасть. Только балкон еще был пуст, как и поле, отведенное для поединков. Наконец колокол прозвонил пятикратно. Одновременно с последним ударом -- медными голосами взревели трубы. По крайней мере так принято говорить и писать в хрониках: про медные голоса. Ну, да у труб и впрямь ведь такой голос. Медный. ...И было все, чему следовало быть. Надлежащие слова, надлежащие действия. Надлежащие одеяния свиты, предписанные этикетом. Надлежащие дары. Меч. Меч-эндар, который даже благорожденным вручается только по достижении совершенных лет; вручается после торжественного опробования клинка -- с ножнами; и вместе с боевым поясом. Праздник опоясания, совершеннолетия праздник. Что, разве кто-то здесь этого не знал? Да нет, разумеется, все знали. Но взгляды сейчас были устремлены большей частью не на меч, а на копье, лежащее на золоченных стойках поперек проема-въезда на зеленую, еще не смятую подковами, гладь. Ристание, согласно обычаю, не считается начатым, пока это копье преграждает путь. На состязаниях не столь высокого ранга церемониалом предусмотрены даже поединки (не слишком серьезные, конечно) за право убрать эту преграду. Но Большое Ристание открывает престолонаследник. И он, разумеется, вскоре подаст знак герольдам поля. Но это "вскоре" наступит, похоже, не так уж скоро: еще предстоит проба клинка... опоясание... Да, ведь само официальное объявление наследника еще только предстоит! Или оно уже состоялось? Это сумели разобрать далеко не все: то, что говорилось сейчас -- говорилось подлинно высоким речевым строем, который к тому же от "высокой речи" времен Лэйриса отличался посильнее, чем тогдашние кольчуги от нынешних лат. Только и удавалось отслеживать, в какой момент этикет велит склонять острия толстых, в руку, ристалищных копий к земле, выражая тем самым почтение, а в какой -- взметывать древка торчмя, угрожая небу граненными бивнями наконечников. Этот церемониал отнимал почти все внимание. И все-таки некоторым его, внимания, достало, чтобы оглядеть свиту, окружающую герцога и наследников (пока -- формально двух: слова объявления, кажется, еще не произнесены). Всмотреться в созвездие герольдических символов и цветов. Цветов... Следует уж прямо сказать: высматривали лишь один, совершенно определенный двуколор -- бело-оранжевый; с остальными цветами непредвиденностей не предвиделось. А он, к изумлению внимательных -- был. Правда, все же что-то непривычное, необычное и неправильное с этим двуцветьем сейчас и впрямь было связано; это угадывалось даже с первого взгляда -- внимательного взгляда... Но на второй столь же внимательный взгляд сил не доставало ни у кого. Разве что вовсе пренебречь церемониалом... - - - - - Арконн, сын Арнульфа, принял меч из отцовских рук. Значит, было уже объявление престолонаследника. (Копья -- вниз). По этикету -- именно наследник престола как бы в утешение, "в службу" -- первый и последний раз -- став перед братом на колено, завязывает ему "пояс совершеннолетия". Мечевой пояс с только что опробованным эндаром на нем. Сам-то Арконн -- отнюдь не сегодня опоясан. И не братом. Ну, собственно, тут и не было глупцов, сомневавшихся, которому из братьев суждено навсегда остаться младшим. Маллин сомневался меньше всех. Он, сколько помнил себя -- и не думал, что может быть иначе. То есть вообще-то бывало. На памяти династии -- дважды. Три и четыре с четвертью века назад. Тогда тому имелись совершенно особые причины. Сейчас их, разумеется, нет. Разумеется. А теперь, наконец -- проба. Проба клинка. ...Приняв эндар, Наследник Арконн (отныне -- так!) даже не глянул в ту сторону, где двое служителей, далеко вынеся перед собой руки, держали не весу умеренной толщины стопку дощечек. А повернулся он в сторону ограды ристалищного поля. К проходу, перегороженному копьем. (Но ведь это -- не сейчас, это -- после?) ... И приказал служителям положить поперек прохода еще одно копье. Довольно многие здесь сообразили, что это значит. И заранее сумели оценить красоту еще не произошедшего, но, безусловно, обреченного произойти. Даже перегораживающие проход копья, казалось, ощутили эту обреченность, заранее готовясь распасться надвое. Совершенство мечевого взмаха, идущего по широкой дуге, тем более оценили все -- в тот наикратчайший миг, когда вознесенный эндар замер, прежде чем обрушиться вниз. А сам удар виден не был. Даже тем, кто стоял рядом. И лежащие поперечно копья, жалобно закричав, распались. Не в средней их части, по древкам -- а сразу за остриями, там, где дерево было охвачено сталью втулок. Мгновенье спустя небо пугливо отпрянуло, уберегаясь от бесчисленных ран: все остальные копья, что были здесь, разом взметнулись много выше украшенных плюмажами шлемов. И еще выше, вплоть до подбрюшья отпрянувшего небосвода, взлетел приветственный возглас -- слитный, восторженный без лести... И стальная река хлынула сквозь обрушенную запруду, разливаясь в обе стороны: уже до мозолей натершая всем взгляды зеленая гладь турнирного поля на какое-то время потерялась вовсе, ее не стало видно в отблесках лат и многоцветьи надоспешных мантий. - - - - - А церемония опоясания еще не была завершена. Опустившись перед братом на одно колено -- и то казался выше, а может, даже был -- престолонаследник Арконн затянул на младшем "пояс совершеннолетия". Эндар при этом чуть сместился в сторону -- и Арконн поправил его, передвинув рукоять точно к левому бедру; а ведь уже не был обязан это делать, да и что-либо другое тоже -- завершились его обязанности. И, распрямив колени, встал напротив брата, вознесясь над ним будто верховой над пешим. Обнажив свой эндар, десять лет назад повязанный ему отцом -- отсалютовал, приветствуя тара Маллина, только что нарожденного члена рыцарского сословия. (Копья -- вверх! Впрочем, нет: из-за того, что последовательность церемониального действа была нарушена, пусть наипрекраснейшим и наиблагороднейшим образом, вокруг не осталось кого-либо с копьями; все носители копий -- занимают места на ристалищном поле...). На лицо тара Маллина, только что нарожденного, никто и не думал смотреть; зато многие смотрели на его правую руку. И когда эта рука не вполне уверенно легла на эфес эндара -- предупредительно расступились, скрывая понимающие улыбки. К сроку Маллинова совершеннолетия в замке-столице уже ходило преизрядно рассказов о том, как именно младший из отпрысков салютует обнаженным клином. И в самом деле -- надо же рассказывать хоть о чем-то: ведь кроме этого в мечевом искусстве сей отпрыск вообще ничем, достойным упоминания, себя не проявил. При виде всего этого тар Дотмон осуждающе нахмурился. К сожалению, церемониал точно определял место, где должен находиться наставник-взраститель: за спиной нарождающегося рыцаря. И, пребывая на этом месте, достопочтенный Дотмон был лишен всякой возможности демонстративно не посторониться в укор окружающим. То есть он, разумеется, и не посторонился, но это вряд ли кем было замечено. Возможно, пожелал бы не посторониться и брат-престолонаследник. Но ему церемониал тоже предписывал вполне определенное место -- и он бы выглядел просто смешным, допустив какие-то "несторонящиеся" движения. А выглядеть смешным тар Арконн обучен не был. ...Тар Маллин, только что нарожденный, оправдал всеобщие ожидания в полной мере. Даже могло показаться, что он намеренно старается никого не разочаровать. Выхватил он клинок с обычной мерой опасности для окружающих, так что посторонились они в самый раз. А вот завершил салютующее движение -- с повышенной опасностью для себя самого. Именно после этого ему на лицо посмотрели -- главным образом, чтобы убедиться, есть ли на том лице нос или уже нет. И еще раз посторонились с демонстративной незаметностью, когда клинок эндара, завершив предписанное церемониалом движение, со второй попытки нырнул в устье ножен. Кажется, лишь один из свиты подлинно, без демонстративности, не обратил на это внимания. Он вообще сейчас мало на что внимание обращал. И лезвие Маллинова эндара, будто оскорбленное этим, на возвратном движении чиркнуло-таки по его плащу, расслоив его точно меж белой и оранжевой полосами. Многие сочли это достаточно ясным предзнаменованием. И весьма символичным при том. - - - - - Шеренги были выстроены, канаты натянуты. И между канатами на поле остались только герольды поля. Все теперь смотрели на балкон. Знак к началу ристаний оттуда, вероятно, подан еще не мог быть (герольдмейстер оставил поле лишь только что -- значит, жезл пока при нем, а он -- не на балконе). Потому за всем происходящим там следили без последнего, томительного нетерпения, когда уже ни до чего дела нет, кроме взмаха турнирного жезла и -- толчок шпор в конские бока, встречный разгон окованных сталью верхоконных стен, блеск брони противника, его копье, свое копье... И те, кто прежде едва уловил трудноопределимую странность, каким-то образом затрагивающую достопочтенного Сэрогайи, теперь все увидели безошибочно. Лорд в бело-оранжевом облачении сидел на подобающем ему месте, среди множества равных ему по рангу владетелей, даже ближе большинства их к балконному трону герцога. Но при том -- будто отдельно от всех. В одиночестве. В пустоте. Даже трудно сказать, чтоб его сторонились. Наоборот -- сидевшие рядом явно прилагали изрядную толику сил, чтобы показать, насколько они НЕ сторонятся. Старались бы меньше -- и заметно бы меньше было. А кроме верховного казначея, никого не было на балконе в бело-оранжевых цветах. Даже двое слуг за его спиной почему-то были облачены в черное с серебряным шитье. Почему-то. И на турнирном поле, в шеренгах, тоже отсутствовали оранжево-белые облачения... - - - - - Маллин даже просмотрел, что турнирный жезл герольдмейстер сперва подал не ему, а Арконну-престолонаследнику. Вряд ли в этом следовало видеть сознательное пренебрежение. Скорее -- привычку. Допустим. Правда, есть такая пословица: "глава герольдов ошибается лишь тогда, когда сам того хочет". Но сейчас, наверно, и вправду можно допустить непредумышленность ошибки. Арконн, впрочем, коротким кивком в сторону младшего брата исправил оплошность главы герольдов. Этого кивка брат не заметил тоже. Он смотрел прямо перед собой, на турнирное поле. И думал... Единый знает, о чем он думал. Возможно о том, что его эндар в первый и последний раз сумел потешить клинок таким ударом: два копья (а хотя бы и одно!) по втулкам. Разве только по какой-либо причине вновь окажется в руке старшего брата. Но такое, если уж и случается, то лишь при очень уж необычных обстоятельствах. И складываются они, как правило, не к пользе владельца меча... А может, Маллину думалось, что хотя открывать ему суждено, видимо, лишь это ристание, участвовать он отныне может в любом. "Может" -- то есть право получает. А скорее думал Маллин о том, что с момента пробы клинка он, кажется, и не дышал ни разу. То есть дышал, но будто опасаясь потревожить рану: мелко и редко, сквозь боль. "Пояс совершеннолетия" брат, торопясь, и в самом деле затянул на нем слишком туго. Украдкой опустив руки к пряжке, Маллин давно ослабил его. Но легче -- не становилось. Так, одержимый этой нелепой мыслью, он принял у главы герольдов турнирный жезл, заученным движением встал, простер руку над балконной оградой... И лишь когда со звоном и многокопытным стуком выстроенные шеренги ринулись навстречу друг другу -- осознал: ристания начались. И это он, отныне совершеннолетний, открыл их. И отчего-то вовсе невозможно стало дышать. - - - - - Когда турнирный жезл был поднят над ограждением балкона, по обеим сторонам поля глухо стукнули топоры: служители перерубили канаты, натянутые перед шеренгами всадников. Канатов на первый день ристаний было запасено пять. Это -- очень много. Но тем, кто ныне составлял стальную плоть накатывающихся встречно друг другу волн, не было нужды о том заботиться. Для них вообще окружающий мир будто исчез. Вернее -- сократился, весь, без остатка, уместившись в ощущении зажатого под мышкой копья, ног, держащих упор в стременах... В ровном или, наоборот, утратившем малую толику ровности, засекающемся ходе коня... Как раз напротив балкона, посередине турнирного поля, тянулась широкая, в четыре лошадиных корпуса, полоса мягкостебельной светлой травы. Обычно такая растет лишь на южных склонах, да еще и только в окрестностях реки Серебряной. Чтоб она прижилась здесь -- требовался немалый труд замковых садовников, да и магов. Вот на этой полосе они встретились. То есть не садовники с магами, а участники общей джостры. Копья ударили. Ударили в щиты, в броню, мимо. Искры из глаз. Искры из забрал шлемов, прикрывающих все лицо именно до глаз. Искры из кованых нагрудников, бедренных щитков, срамных капсул (на общей джостре -- можно, и только на ней!). Искры из копейных наконечников. И копейные древка, щепящиеся до рукоятей, либо, упруго дрогнув, уцелевающие -- большей частью тогда, когда одному из противников не удается удержать свое тело в седле... Одному. Или обоим. Многим. Захлебывающееся, яростное ржание-визг коней, ушибленных -- да, лошадям тоже не всем удалось удержаться от падения -- или просто вошедших в раж. И -- слитный звон сшибающейся стали, будто единым ударом прокатившийся через все поле. ...А вообще-то все это заняло совсем немного времени. Мгновенье. Несколько мгновений, если быть точным. Но каждого из благорожденных с отрочества учат ценить высокую красоту таких мгновенных сражений. К тому же далеко не все из ристалищных состязаний столь краткосрочны. Но мало что на турнире может сравниться в благородной красоте с общей джострой -- хотя каждый из шереножных поединков, действительно, занимает куда меньше времени, чем требуется герольдам поля, чтобы уяснить его результаты. И даже меньше, чем нужно для того, чтоб натянуть поперек поля новый канат, за которым выстраивается очередная шеренга. - - - - - "Три каната испортили -- верите ли, целых три!" -- возмущался, описывая такую вот джостру, один из персонажей "Серебряного шитья". Та джостра была, разумеется, поскромнее этой. Впрочем, три шереножных поединка -- тоже очень даже немало. А тар Лэйрис в своем непроходимом злоязычии описание дал такое: ...Вставали кони на дыбы, Звенела сталь, сшибались лбы, И лорд, другим сраженный лордом, Валился ниц с разбитой мордой. Ну, да ведь известно, что не слишком достопочтенный Лэйрис путал -- вернее, объединял -- правила джостры со много чем всяким-разным. И не только в стихотворчестве... - - - - - Герольдам сейчас и вправду дел было -- выше плюмажа. После каждого из шереножных поединков общей джостры выбывает, как правило, где-то между третьей частью и половиной от общего числа участвующих: конечно, бывает, что оба противника, изломав друг о друга копья, при этом благополучно удержались на спинах коней, однако и когда оба же повалились -- тоже бывает. Ну, а вот кто в какую половину, треть, две трети вошел -- вопрос иногда болезненный. Порой даже и в прямом смысле. С теми, кто лежит на земле -- тут все понятно. Да им, как правило, прямо сейчас не до того, чтоб оспаривать результаты. Трое рыцарей, даже удержавшись в седлах, были несомненно, на глазах у многих, при копейном соударении вместе с конями вышиблены за пределы разметочной полосы, как... Впрочем, как именно -- умолчим: на этот счет специально для ристаний существует сравнение крайне меткое, но, увы, непристойное. Оно лишь меж самими герольдами в ходу. Эти трое тоже не пытались что-либо оспорить. Сложнее было с другими, которые при сшибке оказались вытеснены на траву обычного цвета едва-едва: шаг, полшага -- даже кони оставались передними ногами внутри разметки. Одного из таких его шереножный противник, сохранивший в целостности копье, не допустил вернуться: надежно уперев наконечник в кирасу, так и удержал наполовину за пределами полосы поединков до поры, когда ближайший из герольдов подскакал и все увидел собственными глазами. Но в других случаях расклад не был столь очевиден -- копья преломлялись у обоих, а разгоряченный конь, возможно, даже и помимо воли всадника (если уж на то пошло, их воля, конечно, в этом совпадала) сразу после сшибки вновь рванулся вперед. Иногда шереножные противники сами не успевали заметить, можно ли считать одного из них победителем. И герольды не успевали за всем уследить при такой длине шеренги. Из пяти сомнительных случаев неявный победитель трижды учтиво соглашался не настаивать на своих правах -- благо и означало это для него лишь согласие на то, чтоб его нынешний противник не отстранялся от дальнейших состязаний: на общей джостре побежденные в любом случае сохраняют за собой доспех и коня. Но два раза вопрос о правах победителя решался далеким от учтивости способом. С криком и бранью. С размахиванием копейными обломками (мечи и прочее поясное оружие на общей джостре не разрешено вносить в пределы ристалищного поля: вот как раз с учетом таких обстоятельств). С приглашениями на прогулку в ближайший лес. Это, кстати, в ходе ристаний тем более запрещено. Герольды поля в таких обстоятельствах абсолютным правом власти не обладают, а герольдмейстеру еще надо было спуститься с балкона и подъехать к месту спора. С его прибытием, правда, спор утих (на главу герольдов -- не покричишь!), но оттого вовсе не разрешился. Возможно, неявные побежденные думали, что разрешить его и нет достойного способа, а оставшись неразрешенным, он сложится в их пользу. Они были с дальних окраин, потому им простительно так думать -- обоим. Даже четверым, считая и обоих неявных победителей (тоже из окраинных владений родом). А герольдмейстер, даже не выслушав доводы сторон, подал знак одному из замковых магов. И тот, произнеся заклинание обратимости, сделал явными уже разгладившиеся отпечатки копыт на мягкой траве, которые, пятясь при сшибке, оставила лошадь. Возможно, кто-то здесь до сих пор думает, что разметочная трава мягка лишь для того, чтоб поуменьшить риск падения для явно побежденных? Стали явными следы -- и вмиг неявный побежденный превратился в явного. И был официально объявлен таковым. И было ему приказано оставить пределы поля. Увидев это -- второй из рыцарей, оспаривавших факт своего поражения, с лязгом зубовным захлопнул рот (только что распахнутый шире забрала) и тихо оставил поле безо всякого приказа. Это хорошо. На то, чтоб сделать видимой еще одну следовую цепь, мага хватило бы, но повторись такое, допустим, все пять раз -- он мог опасно исчерпаться. Такие вот как будто простенькие (для незнающих) заклинания трудоемки, словно полудюжина боевых. А магическая сила еще потребуется. Прежде всего -- чтоб поддерживать ристалищное поле в достойном состоянии: та самая "зеленая гладь", ценящаяся лишь при полной неповрежденности... Особенно в разметочной части, нещадно терзаемой множеством копыт: тут мягкая трава, увы, создает дополнительные сложности. Как раз преодолением этих сложностей заняты сейчас все остальные маги замка-столицы. Но даже им, объединившим усилия, не обойтись без помощи конных служителей-поливальщиков, которые после каждой шереножной сшибки, проезжая вдоль разметки, опрыскивают ее из сифонных бурдюков "заряженной" водой, будто бы прибивая пыль. (Пыль тут поднялась бы, конечно же! После первого-второго схождения шеренг, не восстанови свои силы трава -- разве что плюмажи над шлемами стали бы различимы. Так обычно и случается на ристаниях не столь высокого ранга). И все равно после ристаний поле превратится в подобье плохо прожаренного куска жилистого мяса, который кто-то долго и старательно пытался употребить в пищу, цели этой не достиг, но изгрыз-измочалил преизрядно. Потребуется напряженный труд служителей и, опять же, магов, чтобы к следующим ристаниям турнирное поле радовало взгляды этой самой, кольцо ей на палец, зеленой гладью. Если есть у зеленой глади пальцы. Но в любом случае это -- после того, как завершатся все циклы состязаний. Покамест они только начались. - - - - - С большинством вопросов герольды поля все-таки управились сами. Кроме выявления побежденных, основной вопрос джостры -- порча доспехов. Урон тут предсказуем, нельзя только заранее угадать, с кем именно случится. Наибольшему риску в таких сшибках подвергаются наплечники. По счету времени три поколения назад, правда, основной ущерб приходился на шлемы и их содержимое, но те времена миновали и с ними ушли шлемы типа "двойной оскал", для ристаний не идеальные. При такой длине шеренги, которую позволяет столичное поле, примерно у четверых при каждой сшибке оказываются сорваны оплечья. И в этот раз так вышло -- даже не примерно, а точно. У четверых. По двое из каждой шеренги, южной и северной, -- но, конечно, вразброс. Все они, разумеется, знали правила, однако герольды в любом случае обязаны были задать вопрос, желают ли достопочтенные продолжать. Достопочтенные -- желали. Благородный ответ. Хотя благоразумный ли -- покажет дальнейшее. ...Кто-то из рыцарей -- скорее всего, без умысла -- ударил своего шереножного противника ниже допустимого уровня, по наколеннику. Раны не нанес и оттого случай был спорным. МОГ стать таким. Но, глянув в сторону все еще не оставившего поле мага, виновный рыцарь безропотно признал свою оплошность. От дальнейшего участия в ристаниях его, по великодушному согласию противника, не отстранили -- но загодя, в качестве штрафа, "вычли" один призовой браслет (из числа еще не полученных). Теперь ему надлежало всеми силами постараться заработать хотя бы единственный браслет: иначе... Иначе -- определенный урон чести и довольно серьезный имущественный расход. Последнее рыцарь этот, по всему судя, был способен перенести: он остановился в собственном шатре и слуг при нем, кажется, четверо. Тот же, кто претерпел от него запрещенный удар -- следовательно, мог настоять на праве победителя -- за великодушное решение удостоился рукоплесканий, прежде всего от оценивших благородство поступка дам, но не только от них. Звали его Дуаллен и был он владетелем пристоличного замка Тир-Гит. - - - - - Так Дуаллен Светлый сделал начальный шаг к Серебряному оголовью. Всем известно: получателей этого приза на ристаниях можно отличить с первого дня, с первой схватки... - - - - - И вот что еще было на первой схватке. Проезжая мимо сдвоившейся, утратившей стройность шеренги в том месте, где вроде бы не предвиделось неожиданностей (все победители, что там есть -- явные; и брани, взаимных обвинений не слышно), один из герольдов заметил рыцаря, как ему показалось, в поврежденном доспехе. И повреждение выглядело так, что вопрос о дальнейшем участии в ристаниях герольд задал особо настоятельным тоном, почти приказным. Рыцаря это не оскорбило -- скорее позабавило. Его, рыцаря, по гербу на мантии можно было узнать без труда: Харлуан, барон замка Паннат, пристоличного. Исходя из рангов (даром что они на ристаниях как бы совсем не учитываются... почти совсем) герольд вообще-то должен был отдавать ему четвертьпоклон первым; к тому же тар Харлуан уже не раз доказывал свою отвагу в ристалищных боях. Так что лишь в горячечном безумии первой схватки первого дня герольд мог повести себя так. И все равно... Мигом стряхнув это безумие, герольд учтивейше извинился. Барон извинения принял. Кроме всего прочего, герольду, даже младшему, надо бы сообразить, что при копейной сшибке никак не может быть утрачена ВСЯ защита руки: от наплечника до латной перчатки. Разве что вместе с рукой... Но тогда... И достопочтенный барон изволил дать объяснение: он, оказывается, принес обет выступить на Большое Ристание с незащищенной правой рукой. Во славу его дамы сердца (имя ее не было здесь произнесено), всех дам Великого Герцогства, а также во славу герцогства как такового. Тут уж вопрос о соотношении благородства и благоразумия просто не мог быть поставлен. Будь рукоплескания букетами цветов, хоть малыми букетиками, которые прикалывают к украшенному рукаву -- оказался бы тар Харлуан засыпан цветами до нашлемного плюмажа. Возможно, это ему еще предстоит. "Дни цветов" -- последние три дня ристаний, когда уже определяются фавориты, достойные завоевать Серебряное оголовье. - - - - - Вот таков был начальный шаг к главному призу Харлуана, барона Паннат. В глазах благородных зрителей (а зрительниц -- тем более!) фаворитами становятся задолго до "дней цветов". Что до опасности выхода на ристания в неполной броне, то здесь есть своя тонкость. Но вот уж об этом -- совсем особый разговор... - - - - - Есть такое поверье, известное устроителям ристаний: весь ход турнирного действа, до последних поединков последнего дня, может быть прочитан исходя из дня первого. В особенности -- из первой схватки. Но прочесть эту книгу нелегко. А с полной однозначностью -- и невозможно вовсе, даже для владеющих тайнописью предсказаний. И не нужно. Однако по всему видно: теперешнее Большое Ристание оставит долгую память... - - - - - Без курьезов тоже не обошлось. У одного из рыцарей северной шеренги, по-видимому, шлем был прилажен без должного тщания (вообще говоря -- это ухитриться надо: встав до колокольного звона...). И при сшибке его... нет, не сорвало -- развернуло копейным ударом так, что лицевая часть оказалась против затылка. Любопытно, что своего противника этот рыцарь успешно свалил. Однако незаметно от всех поправить шлем -- возможно, было у него такое намеренье, на ристаниях запретное -- ему времени не хватило: соседи по шеренге любезно указали рыцарю, что у него, оказывается, имеет место факт урона доспеху ("Может быть, вы еще не успели этого заметить, тар?"), да и герольд поля не сей раз очутился рядом сразу. Настаивать, что "так и было", рыцарь этот все-таки не посмел. Однако решил утверждать, будто раз шлем на месте -- ведь он не сшиблен с того, на что шлем надевают -- то и о порче доспехов речи нет. Ох уж эти дальноокраинные... Впрочем, нет: на сей раз рыцарь тоже из пристоличья, хотя и мелковладетельный. Тар Эрнен Перо. ...И герольд объяснил Эрнену, что к порче доспехов его случай может быть приравнен; даже должен. А потому -- будет приравнян. Разумеется, это вовсе не обязывает достопочтенного Эрнена непременно отказаться от подвергнутого порче шлема. Отнюдь нет! Он имеет полное право сохранить его на голове, если пожелает. Но лишь в том положении, в каковом сей шлем оказался после шереножного единоборства. То есть забралом назад, затылочной частью -- к лицу. Желает ли достопочтенный Эрнен продолжать турнирные бои в таком оснащении? Нет? Тогда, может быть, достопочтенному Эрнену благоугодно продолжить их без шлема? Эрнен Перо и те, кто, посмеиваясь, слушали объяснения герольда, отлично понимали: те обстоятельства, на которые вправе рассчитывать тар Харлуан, в данном случае отсутствуют. И в любом случае, шлем -- не доспех-обручье. Так что уж лучше пусть достопочтенному Эрнену окажется благоугодно оставить поле, тем более, что сейчас он его оставляет вроде как победителем. В самом деле -- достопочтенному Эрнену, по зрелом размышлении, оказалось благоугодно именно это. С поля он был сопровожден рукоплесканиями. Правда, они имели слегка насмешливый оттенок, но именно "слегка". Да, язык рукоплесканий способен и на такие оттенки. Его надо изучать почти столь же углубленно, как и язык гербовых символов. О том даже есть отдельная глава в "Предписаниях благорожденному". - - - - - ...И еще четыре раза поднимался турнирный жезл, четырежды перерубался канат, разогнав коней в галоп, сшибались шеренги -- а потом начиналась работа герольдов. Не столь многотрудная и долгая, как после первой схватки, но -- почти. Оттого лязг последней из шереножных сшибок совпал с десятым ударом колокола. Раз подняв, жезл следует держать вознесенным до тех пор, когда старший из полевых герольдов подаст знак, что окончательное суждение о схватке вынесено. И лишь после того можно дать краткий отдых руке, на время, пока торжественно покидают поле выявленные победители. А там -- старший герольд поля вновь подаст знак. И взлетит жезл. И вязко ударят по канату топоры. Участники джостры, уже прошедшие схватку, имели достаточно досуга, чтоб поглядывать на балкон: как там жезл, держится ли? Если он упадет на поле -- безразлично, по воле ли держащего -- очень неловко получится. Согласно правилам, придется сегодняшние состязания прекратить. А так как они не завершены -- значит, еще один световой день будет потрачен на окончание общей джостры. Вовсе нежелательно это, хотя, может быть, придаст обстоятельствам ристаний особый вкус. Он и без того не вполне обычен. Однако тар Маллин, только что нарожденный, на этот раз, видимо, решил всех разочаровать. Жезл он держал, как положено -- твердо, без дрожи. Этого от него мало кто ожидал. "Мало кто" -- потому что иные в замке-столице знали: до своего сегодняшнего нарождения младший из герцогских отпрысков изволил увлекаться "лесным оружием". И увлекался им вроде бы чуть менее неуспешно, чем всем остальным. А это оружие -- "лесное" -- наверно, как раз и дает руке навык, пригодный для держания турнирного жезла. Пожалуй, это вообще единственное, что оно способно дать. ...И все равно, когда герольд поля, сам уже едва держась в седле от усталости (коня он сменял дважды) в последний раз подал знак, что суждение о шереножной схватке вынесено -- жезл был не брошен на поле, а скорее обронен. Но такое допускалось, да и случалось довольно часто; потому -- интереса не вызвало. - - - - - А бело-оранжевый двуколор на балконе никто уже не высматривал. К этому тоже утратился интерес. - - - - - Так прошел первый из дней Большого Ристания. А всего дней состязаний в нем, согласно распорядку, предстояло быть семь. И еще три дня отдыха. Их, как правило, назначают перед последним туром, именно для того, чтобы бои за главный приз прошли в полную силу участников. Впрочем, на то воля устроителя ристаний. IV. НАБЛЮДАТЕЛЬ И, НА СЕЙ РАЗ, ПОЧТИ НИКОГО КРОМЕ Восьмиколечье! Это делается так. Первое кольцо сложено из согнутых большого и указательного пальцев руки -- допустим, правой. Остальные пальцы тоже согнуты выпуклой щепотью и тоже, вслед за указательным, как бы образуют дополнительные кольца, прикасаясь к большому. Всего получается четыре кольца. И еще столько же на другой руке -- допустим, левой. Итого -- восемь. Восьмиколечье! Самое страшное из ругательств, или скорее -- проклятий этого мира; словесных аналогов ему даже и не подобрать. Демонстрировать его рекомендуется с осторожностью: иначе могут тут же заметно поуменьшить количество пальцев. В лучшем случае. Вот сейчас я стою, простерев руки со сложенными восьмиколечьем пальцами в направлении столичного замка. Даже не знаю, что здесь полагается за такой поступок. Весьма возможно, что от поступившего остались бы только пальцы. В назидание. Но этот знак-проклятье сейчас очень точно выражает мои ощущения. Итак, пятая попытка, начавшись столь многообещающе и зайдя весьма далеко -- провалилась. То есть еще можно самоуспокоения ради некоторое время побарахтаться, пытаясь сделать провал не совсем абсолютным. Но пускай этим уж займутся аборигены. Они, кстати, этим и так занимаются. А моих проблем это не решит. Вообще говоря -- это ИХ проблемы, но... Восьмиколечье! Собственно моей вины в неизбежно грядущем провале, пожалуй, нет. Мог ли я предположить, что у тех, кто призван здесь принимать решения, со столь удручающей стабильностью оказывается одна пядь на семь лбов?! Восьмиколечье!!! Пора привыкать к мысли: на настоящем этапе существует довольно мало действий, которые я могу совершать, уж совсем не предвидя их последствия. По крайней мере -- наиболее значимые из них. ...Между прочим, моя уверенность в том, что тело есть не просит, отчасти ошибочна. То есть когда я в нем -- да, но за несколько дней моего отсутствия оно, слоняясь само по себе, серьезно растратилось. Кстати, при этом, совершенно неожиданно, создало вокруг себя определенную репутацию. Как раз в нужном ключе. Если именно этот ключ (уже шестой!) окажется нужным. - - - - - И вот еще. Если все-таки у моих записей будут читатели (а вероятность этого отлична от нулевой) -- то, видимо, им составит немало труда понять: что же это такое они читают?! Посему -- прилагаю нечто вроде дополнительного объяснения. Нет. Не так... В общем, вы, читающие эти строки -- давайте договоримся так: то, что последует дальше -- считайте прологом. Происходившее в нем -- происходило раньше, чем был начат "дневник наблюдателя". И даже раньше, чем на этот Мир был брошен первый взгляд; то есть первый МОЙ взгляд. Вовсе ничего я еще не знал тогда об этом Мире... - - - - - ПРОЛОГ Все началось, как и на прежних этапах. Я вдруг почувствовал: Время настало. Как только настало Время, я оказался в Месте, где все и должно было произойти. Собственно, Время и Место -- это в данном случае условность, так как, хотя бы исходя из формулировки Тхауна... впрочем, ладно: не выразить мне данную формулировку на языке символов. А сам я к такой форме выражения мыслей обратился лишь потому, что, как ни странно, только она и оказалась единственно доступной для существа, с которым мне сейчас предстоит работать. Это -- общее правило, я освоил его еще на прежних этапах: все происходит гораздо успешнее, если изначально переключаешься на уровень, естественный для Объекта воздействия. Правда, именно на сей раз я убедился, насколько трудно следовать таким вот принципам -- даже своим; даже правильным. Потому что уровень восприятия у существа, выступающего в качестве Объекта, был... Даже затрудняюсь определить, каким он был. Не то чтобы совсем уж ограниченным, но... Очень специфическим, в общем. Я едва удержался от того, чтобы не выразить по этому поводу свое недоумение еще на подходе. Но все же удержался, во всяком случае -- не оформил это свое чувство в виде направленного импульса. А аморфный хаос внутреннего ментала Киентунг, по сложившимся у нас отношениям, считывать избегает, давая мне возможность сформулировать выводы самому. Вот я и сформулировал. (Ой, что-то многословен я становлюсь: вот что значит "речевое" мышление... Ну, ладно). Между прочим, оказывается (вспомнил-таки!) такой тип восприятия довольно характерен для обитателей многих Миров -- особенно Миров так называемого "Седьмого Витка" по общепризнанной классификации. Обо всем этом я прежде знал лишь теоретически... не совсем то слово... Ну вот, стало быть, и на практике (опять не то слово) пришлось ознакомиться.... И все-таки, что за нелепость для разумного существа -- переводить свои ментальные образы в картинки, в цвето- и светосочетания, в звуковой ряд... Причем не только осознанные смыслоимпульсы (вроде того, от которого я только что едва удержался), но и внутренний ментал -- по крайней мере, частично! Наспех просканировав сознание Объекта, я убедился, что в его Мире, оказывается, есть и более сложный способ обмена информацией, при котором возникают искажения уже второго-третьего порядка: это когда весь смысловой ряд они вдобавок ко всему переводят еще и в знаковую систему, а потом, будто этого мало, фиксируют его на... Не понял, на чем. На каком-то материале. То есть не сам смысл фиксируют, а эти самые знаки. Вроде бы. В этой области и у самого Объекта представления были весьма смутными. Он, видимо, в предшествовавшей жизни пользовался лишь первым способом обмена. Неужели там ВСЕ настолько примитивно? По-видимому, так и есть. В каком-то смысле это, может быть, даже к лучшему. Для меня. Примитивность -- проста... Похоже, отголосок этой моей мысли все-таки пробился вовне, потому что тут же последовал ответ со стороны Киентунга. И был в нем некий оттенок осуждения. Именно оттенок, тоже не на уровне оформленного импульса; легкий, едва заметный, но -- был... Проанализируем. Во-первых, примитивность не всегда проста: ей может сопутствовать изощренная, нарочитая сложность. Во-вторых, в их мире эта система, как-никак, действует. И у меня покамест нет данных, чтобы утверждать, будто она всегда действует так уж плохо. В-третьих -- достаточно "во-первых" и "во-вторых". Мир есть Мир, и тот, откуда было взято это существо -- не хуже любого другого из Обитаемых Миров. Если уж на то пошло, такой способ кодирования ментальных форм-образов -- тоже не хуже любого другого. А что до искажений -- так ведь в Мирах и не обойтись без определенного искажения ментала. (Добро бы это еще просто "искажения"... Ладно). Киентунг тут же спроецировал мне образ мира, с которым ему самому как-то раз пришлось иметь дело -- давно, еще "на стадии ученичества" (как сказал бы мой нынешний Объект). Так вот, этот Мир был населен существами, которые тоже общались путем трансформации ментальных импульсов, но у них эти импульсы кодировались не звуковым, а запаховым рядом. Но это было давно, еще до моего Появления. Впрочем, что значит -- "давно"? Мир этот, надо полагать, не прекратил свое существование после того, как Киентунг побывал в его пределах. Интересно, как бы охарактеризовал данный Мир мой теперешний Объект? "Цивилизация запахов"? Едва ли... Скорее -- "страна вонючек". Все, хватит. Начали. - - - - - Существу было страшно. То есть и другие чувства сейчас обуревали его; но страх -- больше всего. Та часть пространства, где оно находилось сейчас, была для него "залом". В самый темный уголок этого зала оно и забилось сейчас... то есть в место, представлявшееся ему самым темным уголком. Часть зала, где предпочел расположиться Киентунг, казалось существу "Троном"; именно так -- с большой буквы... (Есть у них все-таки возможность при письме выделять интонацию!). Я уже знал, что такое "буквы" -- во всяком случае, знал это не хуже, чем сам Объект. ...Или же, в другом варианте "Троном Тьмы". Соответственно, с двух больших букв. Если бы вы оказались там в тот момент -- вы, вероятно, увидели бы это место иначе. Как пещеру. Или как летающий остров. Почему "Летающий остров"? Ну, а "зал", "Трон" -- почему? Впрочем вас там не было в тот момент. Совершенно точно -- не было. Тогда никого не было там, кроме Объекта, меня и Киентунга. Если бы Объект ухитрился постичь функцию Киентунга, то он, пожалуй, назвал его как-то иначе. Например, "Почитаемый в Мирах". Ну, а применительно к данному случаю (учитывая и мое присутствие) -- "Куратор". Слово, кстати, отсутствующее в "живой", используемой памяти Объекта. Итак -- Куратор. Скорее... Скорее даже -- "Катализатор" (так, что ли?). Совсем не так. И хватит словесных изысков. Хватит. Самого Куратора существо почему-то воспринимало мозаично: то видело его, то нет. Когда видело -- он, Куратор, был для него "демоном"; не просто демоном, а с какими-то дополнительными уточнениями, но смысл их от меня уже ускользал (ничего похожего на "Почитаемый в Мирах" -- это ясно). А когда не видело -- естественно, не был... Куратор-то и вызывал у существа наибольший страх. То есть это пока не появился я. Мое появление испугало Объект еще больше. Я для него тоже был "демон" и тоже с какими-то смысловыми добавками -- правда, уже иными. Похоже, в этом отличии и было все дело, но такие нюансы мне расшифровать пока что не удавалось. И вообще, даже что такое "демон", пока ясно не более, чем что такое "тьма" (отсутствие видимого излучения в таком-то, довольно узком, диапазоне?). Выяснится в дальнейшем. А пока не будем отвлекаться. Я сперва никак не мог понять, почему все-таки вызываю у существа такой ужас. На всякий случай посмотрел на себя его глазами. Понял. Действительно, на редкость жуткое зрелище. Жуткое и омерзительное. И все же: отчего он наделяем меня таким множеством конечностей? Наверно, так: Объект сам -- существо плотной формы и опыт наблюдения энергетических контуров у него отсутствует напрочь. Поэтому центральную ось он воспринимает как аналог тела, а периферийные выбросы, которыми я исследую его, кажутся ему множеством щупалец, рук... вот сейчас почему-то -- крыльев... В целом Объект подсознательно трансформирует меня в подобье фигуры, более-менее сходной со своей (че-ло-ве-че-ской), но гораздо, ГОРАЗДО более страшной. Не спешите смеяться: интересно, как вы сами восприняли бы меня, окажись вы там тогда! Очень может быть, что я показался бы вам столбом огня, исторгающим протуберанцы. Или -- водоворотом. Огненным. Внушающим не меньший страх. Но вас не было в то время в том месте. Вам повезло. Так или иначе, существо впало в абсолютную прострацию. Страх был столь велик, что теперь окончательно оттеснил на задний план боль, прежде невыносимую. Ага! Боль. Видимо, я, сам того не заметив, уже Сосредоточился на Объекте. Ну, да ведь для того я и здесь; и он здесь -- для того... Так, так... Боль... вот тут боль. Нарушение контура. И здесь тоже нарушение целостности, и здесь, и... Много где. Пора и Сосредоточиться по-настоящему -- на главном, на том, что явная патология. ...То, что происходило сейчас с существом, для него было "смертью" (отметить: так у них принято называть резкое, почти что до нуля, сокращение числа контактов с реальностью) или же "судом посмертным": оно само в определениях путалось (отметить: нечеткость понятий, путаница, терминологический сбой -- слишком уж часто). Да, именно это ОБЪЕКТ думал сейчас сам о себе в глубине своего естества, под пластами страха. Объект глубоко заблуждался. В их словаре это означало -- "исцеление". Для него. Для меня же -- "испытание". Да, испытание, экзамен; впрочем, последнее слово вряд ли ведомо моему Объекту. Посмотрим... Ну, конечно -- неведомо. Эк-за-мен. Все-таки не совсем то, но довольно близко по смыслу. Еще один дефект контура, разбалансировка, дисгармония. Что здесь? А, как раз тот самый ужас, вернее -- его причины. Между прочим, одна из причин -- та самая мозаичность восприятия, избирательность его, когда Объект то видит нас, то нет. Можно, конечно так переориентировать его зрение, что он меня и Куратора перестанет замечать вовсе; но это как раз приведет к очередному дисбалансу, который выправить, конечно, тоже можно будет, однако лучше уж не допускать. Значит... Ага, вот так, кажется. Именно! Именно так! А ведь это действительно просто. Мельком подумалось: уже если наш вид для Объекта почему-то столь пугающ -- отчего бы Куратору изначально не избрать такую форму присутствия здесь, чтобы вообще оставаться незамеченным? Ведь в таких условиях наблюдать за любым Объектом, да и курировать работу с ним, пожалуй, даже удобней... Будем надеяться, на это есть какие-то основания. Тут же я ощутил осмысленное присутствие Куратора совсем рядом, готовность помочь в случае нужды. Спасибо, не нуждаюсь: пошла фаза окончательной зачистки. ...Еще один разрыв контура. Вернее, даже не разрыв: энергетика нормальная, но поток идет диффузно, а тут нужна концентрация, чтобы все в едином русле... Примерно так. И еще чуть-чуть... Так. Внимание: здесь тоже все просто, но лишь потому, что со стороны Объекта почти отсутствует попытка защититься. Правда, защиту он, судя по всему, мог бы выставить слабенькую. Что это было, кстати? А, правильно: очередной "питательный источник" для того парализующего ужаса, который уже и так снят наполовину, когда мозаичность восприятия исчезла. Только тут речь шла не о восприятии, а об осмыслении, понимании уже воспринятого. Как раз и путаница почти исчезла, а четкость выстраивания логических рядов -- наоборот, повысилась. Правильно, так и должно быть, на то и исцеление, гармонизация то есть... Еще чуть-чуть -- и довольно. Вот так. А, еще, пожалуй... Да, это тоже дисгармония сущности, хоть и третьестепенная. Или оставить? Зачем -- ведь в прочих местах контур уже восстановлен. Восстановим и в этом, тем более что -- просто совсем... Так! "Любо-дорого посмотреть", как говаривал Объект (правда, по другому поводу). Вероятно, и по этому поводу сказал бы. И скажет, когда я блокировку сниму... Ну, что? - - - - - Это был вопрос, обращенный к Куратору. Как бы вопрос. И на него последовал как бы ответ. Вздумай мы общаться в знаковой системе -- вы, окажись вы свидетелем нашего общения (впрочем, уже ведь установлено: вы там оказаться не могли ни при каких обстоятельствах -- разве что в качестве Объекта...) могли бы услышать вот какой разговор: ...-- Ну, что? Пауза, не заполненная ничем, кроме ожидания ответа. Ритмично пульсирует тьма -- иная, не та, что виделась Объекту. Ответ: -- Постарайся сам определить: чего, собственно, ты хотел достигнуть, Сосредотачиваясь? Серия импульсов (это я отвечаю); в словесной форме их изложить в принципе нельзя. Импульсов много, но из них -- три основных. Вернее, так: два основных и один не столь побочный, как все прочие. -- Вот именно -- Куратор вяло махнул протуберанцем, материализовав ментальные образы, каждый из которых соответствовал отмеченному мной нарушению контура, дисбалансу, дисгармонии. Материализовал -- и пустил их в пространство перед собой, закружив в медленном, плавном вращении. Три их было. Невозможность увидеть. Невозможность понять увиденное. Боль. Именно в таком порядке были выставлены приоритеты. -- Да, гармонизация удалась. На триста процентов. Это "сказано" единым импульсом, вспышкой пока недоступной мне насыщенности. Ее на знаки тоже разделить нельзя. Пульсирует тьма. И вновь прорезается вспышками импульсов, вновь (увы!) серией, хотя на сей раз и более компактной. Недоумение. Просьба объяснить. Даже оттенок обиды. Тьма не успевает воцарится -- ответ следует почти мгновенно. Куратор объясняет, вернее, показывает. Нынешний контур Объекта, воспроизведение прошлого контура, ключевые точки распада, силовые линии... Все это материализовалось лишь на мгновение -- и тут же вновь растаяло во тьме. Ничего не ясно. Вернее, ясно не все. Снова во тьме визуализируется картинка-образ. И я осознаю, что "невозможность понять", определяющая суть второго импульса -- для Объекта вовсе не есть дисбаланс. Но... Как это может быть? -- Это не патология, понимаешь? -- на сей раз Куратор отвечает с нарочитой раздельностью смыслоимпульсов. -- Он, как многие его собратья по Миру и по Витку, изначально ограничен, можно сказать -- "туп от рождения". Но именно в этой своей форме существования он гармонично вписывался в Мир... (Оттенок свершившегося, ушедшего в прошлое: "вписывался"). -- И там... Там -- все такие?! -- (в моем импульсе сквозит чувство, близкое к испугу). -- Не все, -- успокаивает Куратор, имея в виду и Мир, и Виток. -- Некоторые -- куда хуже. Пауза, насыщенная беспорядочным мерцанием искорок: это я размышляю. Вопрос: -- Тогда, наверно, лучше всего будет вернуть все на прежний уровень -- ведь... -- Не обязательно. В привычном для него крестьянском мирке (следует картинка, поясняющая, что такое "крестьянский мирок") Объекту, каким он стал теперь, и правда будет весьма дискомфортно. Но пророки в Мирах тоже нужны... Какой-то образ кратко мелькнул, но подробного развития темы "пророки в Мирах" не последовало. Должно быть, это маловажно. Вот так-то. "Позор на мою седую голову!" -- сказал бы Объект, окажись он сейчас на моем месте. И покраснел бы до мозга костей. То есть до корней волос -- да, вот так правильно. Впрочем, он лысый. - - - - - По-настоящему требовало гармонизации лишь третье нарушение, которое я счел едва ли не побочным. Странное неудобство, ощущаемое Объектом в левой нижней четвертьсфере. В левой нижней ноге... В левой задней ноге. В ноге. Оскольчатая трещина в том, что у них называется костью. Теперь -- залечена. А ведь, пожалуй, такая травма и в самом деле могла в скором времени привести это существо к несуществованию... Правда, может быть, Объект теперь существование сам себе вполне способен испортить по причине своих возросших способностей. Если захочет -- пусть: это его право. И хватит о нем. Все, уже нет его здесь, Куратор уже переправил исцеленного обратно: в его Мир, откуда тот прежде был взят. А я... - - - - - А я -- я никуда не пошел. Мне не потребовалось преодолевать пространство, чтобы оказаться ТАМ, в одном из Миров, куда меня должно было привести испытание-экзамен, кое-кем принимаемое то за суд посмертный, то за ухищрения целителя плоти... Правда, Куратор указал мне направление: иначе -- трудно было бы сориентироваться в Мирах, отличить один от другого. - - - - - Ну что, вы, читающие эти строки, кем бы вы ни были: много вы, прочтя, поняли обо мне сверх уже известного? А цель моего присутствия ЗДЕСЬ -- вам понятна? Если да -- завидую вашей догадливости. - - - - - ...А соответствующая данному случаю теорема Тхауна, если ее попытаться выразить словами, будет звучать так: "Здесь я -- все здесь; нет меня -- что же здесь?". Ясно? Мне -- не ясно. По крайней мере, при этом типе кодировки импульса. - - - - - Кстати, именно на примере Объекта я впервые убедился: после того, как я побывал внутри сознания, благополучно вышел оттуда и направился дальше, по своим делам -- в ауре носителя сознания остается некий разъем. Нет, она не становится оттого ущербной, не теряет какие-либо свойства, ничего подобного. "Разъем" в данном случае -- отсутствие блокировки на меня. Разомкнутость на меня, на мои касания. Связь с обладателями такого разъема я, Сосредоточившись, могу восстановить всегда, мгновенно и без потерь. В пределах Мира -- вне зависимости от расстояния. Но и в других Мирах того же Витка я тоже могу нащупать моих бывших контактеров, хотя для этого приходится уже Концентрироваться. Собственно, вне этого Мира у меня ныне имеется один-единственный контактер. Тот самый Объект. Бывший Объект. Из моего нынешнего Мира я зондировал его сознание всего лишь раз: очень уж много сил требовала Концентрация. Мысли бывшего Объекта, чье личное имя в данном случае приводить не имеет смысл, уже утратили прежнюю хаотичность, которая запомнилась мне по первой встрече. И доминанта сменилась: теперь вместо ужаса главным было чувство, которое, пожалуй, наиболее верно можно охарактеризовать как "исступление". Непосредственно в момент зондирования (без вмешательства) он что-то говорил. Точнее -- ВЕЩАЛ. Сами по себе его слова и мысли для меня интереса не представляли. Развитие все той же темы: "...И шестикрылый серафим на перепутье мне явился!" Отчего все-таки у него такая склонность придавать мне многоосевую симметрию? Нет, ничего интересного. С другой стороны -- это все же довод в пользу логической цепочки "Провозглашающий весть-проповедник-пророк". А пророки, как известно, в Мирах нужны. V. НАБЛЮДАТЕЛЬ И МНОГО КТО, КРОМЕ НЕГО 1 Пятачок площадки был мал, но все же достаточен, чтобы гончару и фокуснику-заклинателю удалось поделить его меж собой. Собственно, от этого пятачка кормились еще двое, но им как раз сама площадка близ торжища была не нужна. Гончар сейчас -- работал. На публику. Босая, заскорузлая ступня толкала гончарный круг, а руки вытворяли с брошенным на него комом глины всякие непристойности. Во всяком случае -- так казалось. Глиняная заготовка обретала по-женски крутобедрые очертания, затем пальцы хищно впивались в нее, с торопливо-грубой лаской оглаживали, сминали отформованное тело... или вдруг из вновь обесформившейся массы вдруг возникала узкая горловина кувшина -- и ладони гончара, дав ей просуществовать как раз достаточно, чтоб зевакам только-только хватило времени оценить ее стройность, внезапно яростно смыкались на ней, будто на шее жены-изменницы... А потом... Потом кувшин обычно покупали -- не этот, конечно, а один из готовых, расставленных здесь же. Лишь самые внимательные из зрителей могли бы усмотреть сходство движений гончара и заклинателя -- когда тот показывал фокусы с прыгун-змеей, заставляя ее подниматься на хвост и выделывать танцующие движения меж оглаживающих вокруг нее воздух ладоней хозяина. Сейчас это сходство углядеть было тем более нелегко, что пляшущая змейка смирно лежала в корзине. Но народу собралось уже достаточно, народ был свежий, не из тех, кто толпился здесь давеча -- и фокусник потихоньку сдвинул крышку корзины на сторону. Ему нужно было время, чтоб подготовиться. Заклинание покорности он приобрел вместе с амулетом, на котором оно фиксировалось, не у дипломированного мага (такой расход превышал его возможности), а у обыкновеннейшего деревенского колдуна. Действовало оно, правда, надежно -- однако было раз в пятнадцать длиннее его змеи; а время действия оказывалось вдвое короче времени, требовавшегося, чтоб это заклинание выговорить. Именно сейчас фокусник как раз начал бормотать его про себя: было видно, как подергиваются уголки губ. Отследив этот момент, один из тех двоих, что незримо подкармливались близ пятачка, поделенного заклинателем и гончаром, стал незаметно смещаться в сторону. И -- впечатался головой во что-то громоздкое и твердое. Коротышка Тэн охнул, потирая ушибленную макушку. Перед ним, загородив проход быкоподобной тушей, высился Детеныш Зу. Коротышка Тэн был весь из себя Коротышка Тэн: дочерна загорелый, в меру оборванный крепыш с южными чертами лица. Возрастом таких, как он, никто никогда не интересовался: "уже родила мама, еще не приняла яма" -- вот и весь возраст. Все же видно было, что он, пожалуй, расти еще не прекратил и, может, вытянется еще пальца на два -- но при том заведомо останется достоин прозвания "Коротышка". Детеныш Зу тоже был такой весь из себя Детеныш, крупнее Коротышки где-то впятеро. Юные воришки -- такие, как Тэн -- между собой называли Зу "Детиныш". Его совершенно жуткая рожа (лицом ее назвать ну никак не получалось), многократно рубленная чуть ли не всеми видами клинков, кроме разве что эндара, на непривычного человека оказывала эффект, равный удару в челюсть. Коротышка, правда, был привычен. -- Что нового, Детеныш? -- спросил он без нахальства, но при том вовсе и не робко. Он в последнее время никаких правил воровского братства не нарушал (а какие и нарушал -- так Зу и старшие гильдии не могли о том дознаться). Детеныш Зу усмехнулся -- что равнялось двум ударам в челюсть. -- Все у приторжищного тракта щиплете? -- осведомился он голосом, который был под стать физиономии. -- Да, пощипываю, -- согласился Тэн, говоря, впрочем, о себе одном. Некоторое время они молчали. Рядом пожилой, лет за сорок, тертый конеторговец, по виду -- из городских, пытался сбыть упряжную лошадку такому же, как он, пожилому и тертому крестьянского вида покупателю. Торг шел уже давно и изрядно сдвинулся с начальной точки. Теперь меж сторонами сохранились лишь мелкие разногласия: торговец оценивал свою лошадь так, как если б она была целиком отлита из золота, а то и Серебра, покупатель же считал, что проявит непомерную щедрость, уплатив половину цены уздечки -- потому что пристегнутая к ней сейчас мерзкая тварь одним только своим прикосновением обесценила узду не менее чем втрое. Значит, они где-то на пол-пути к тому, чтоб достигнуть приемлемой договоренности. -- Донг где, не видал сегодня? -- вдруг спросил Зу, все еще поглядывая на торгующихся. -- Видал. Утром он возле тутошней кузницы крутился. Коротышка сказал чистую правду, он вообще остерегся бы впрямую солгать Детенышу. Донг и в самом деле утром крутился неподалеку от кузни: там как раз остановились сразу две запряжки, дожидаясь, пока сменят поврежденные подковы, а их хозяева тут же затеяли разговор с конеторговцами -- так что грех было упускать случай. Да, утром Тэн действительно видел Донга именно там. Утром. О том же, что он видит его и прямо сейчас, Коротышка предпочел умолчать. Донг сидел на корточках в стремительно густеющей толпе зевак, собравшихся вокруг заклинателя. В миг, когда прыгун-змея должна была, вздыбившись на хвосте, исполнить первые движения предусмотренной заклинанием пляски -- ему надлежало с испуганным вскриком шарахнуться назад, вызвав в толпе некую сумятицу. Не слишком громко вскрикнуть и с умеренным испугом шарахнуться. Без наигрыша. Этого хватит. К тому же и кроме Донга обычно находится кому вскрикнуть-шарахнуться, он неожиданности и подлинного испуга. Однако именно сейчас Донг всеми силами старался спрятаться под собственной шляпой (больше, в первом ряду напирающих сзади зрителей, ему укрыться было негде) и сделать вид, что его там нет. Коротышка понятия не имел, что именно его напарник не поделил с Детенышем (с таким много что можно не поделить!), но без оговорок готов был согласиться: близость прыгун-змеи сейчас для Донга являлась не главным поводом испытывать страх. Самого Тэна это, впрочем, тоже касалось. -- Каков навар? Утробу греет -- или так себе? -- Детеныш скользнул по зевакам беглым взглядом, но, похоже, не заметил Донга. -- Да, скорее, так себе. Ну ты же знаешь эти торжища, Зу... А долю в общак мы сразу после торгов гильдии передадим, ты не думай -- как же иначе! Коротышка прикусил язык: "мы" он сказал вовсе напрасно. Но Зу, кажется, и этого не заметил. Зеваки разом выдохнули и подались назад, а кто-то (не Донг) и в самом деле вскрикнул от испуга. Змея -- плясала. Паренек в соломенной шляпе, глубоко надвинутой до самых глаз, был, кажется, единственным в первом ряду, кто не шарахнулся. Трудно утверждать, что это повысило его незаметность. Зу вновь прошелся по толпе взглядом, ни на ком его не задержав. А люди уже смеялись над своим испугом, заинтересованно переговаривались, те, кто от неожиданности прянул назад -- теперь пропихивались на прежние места, чтоб лучше видеть... Тэн украдкой вздохнул. В эти мгновенья обычно и осуществлялось то, что он назвал "так себе". Навар, действительно был хотя и регулярный, но (именно поэтому) небольшой. Не желая гадить самим себе в обеденные плошки, напарники избегали близ рабочего пятачка крупных покраж. Стало быть -- поясные кошели срезать нельзя, да и расходную монету из складок-зарукавий вытаскивать чревато: она как раз может оказаться предназначена для фокусника -- сразу хватятся. Заранее высмотреть подходящий кошель, в краткие мгновенья сутолоки скользнуть в него рукой, прихватить малую толику славных увесистых кругляшей (все же в таких, доставаемых кошелях -- медь это, редко-редко серебро: тоже расходные деньги), после чего кошель закрыть, елико возможно -- чтоб и видно не было, будто он открывался. Только так, никак по-иному. Для этой работы требовалась особая цепкость. Она из двоих имелась лишь у Тэна, поэтому он, собственно и работал, а на долю Донга выпадало кричать-шарахаться. -- Небось и этим, глиномесу с гадючником, еще и отламываете что-ничто от своей доли... -- проговорил Зу вроде как даже с сочувствием. Тэн лишь плечами пожал. Что это Детеныш сейчас нелепые вопросы задает? От этого телодвижения вновь ощутилось болезненное неудобство в макушке, которой Коротышка только что приложился о тушу Зу. Это скрывать не было необходимости -- для Детеныша даже вроде как лестно получилось -- оттого ушибленное место Тэн ощупал почти демонстративно. -- Получше заработать охота есть? Догадавшись, что речь идет о "наваре", а не о дополнительном ударе по темени, Коротышка вновь пожал плечами. Опять у Зу тяга к нелепым вопросам проявилась... -- А если я вдруг скажу, что нет у меня такой охоты -- поверишь? Зу усмехнулся (опять-таки: зрелище -- для твердо держащихся на ногах). -- Да нет, едва ли я в это поверю... Так вот, если СЛУЧАЙНО повстречаешь Донга, передай: в пристоличье работы сейчас -- выше пупа. Коротышка вылупил глаза. -- Ты что, Зу, спятил? -- спросил он со всей возможной деликатностью. -- Самай нам сказал -- чтоб духу нашего там не было, пока не истечет первая череда боевых дней. И когда начнется вторая -- тоже. В перерыве, мол, ладно, а как пойдут боевые дни -- чтоб, мол, духу вашего! Моего духу то есть -- уточнил Тэн уже без особой нужды. -- Все правильно, -- Детеныш коротко хохотнул, едва не опрокинув этим Тэна с ног. -- Только они вдруг турнирный перерыв надумали сразу устроить. После самого что ни на есть первого бодания. -- А так что, бывает? -- не поверил Тэн. -- Выходит -- да. А тебе-то какое дело -- ты что, с ними пободаться желаешь? Тар Тэн... Коротышка вежливо хохотнул в ответ. Точнее -- вместо ответа. Некоторое время он раздумывал. Сохранялась какая-то вероятность, что Детеныш подставляет их Самаю, но -- с какой вдруг стати? Потом, таким образом Детеныш скорее уж сам подставлялся. Может, правда, он Самаю и не по зубам, но опять же -- с какой стати себе хлопоты заводить? Самай... А хорошо бы, слов нет, сейчас поработать в пристоличьи, не огорчив при том Самая. И Детеныша. Нет, все-таки Самая -- в первую очередь. Самай этот, по прозвищу Самай-не-замай, давно был головной болью Коротышки и Донга, но вовсе не их одних. Огорчался он с опасной легкостью. Правда, покамест все Самаевы огорчения проходили мимо Тэна и его напарника. С другой стороны, он, наверно, и прикроет, если что. Да ведь и в своем нежелании видеть близ столицы избыток воров Самай-не-замай вообще-то прав. Когда длятся боевые дни ристаний -- там надзор особый, так что большему числу, чем вмещает Самаева шайка, и не развернуться. Все-таки надо было отвечать, не век же станет ждать Детеныш. Детеныш, впрочем, и не ждал. -- Так что приходи работать, к завтраму. Пятину отломи -- и работай. -- Ско-олько? (Пятую часть отдавать -- это много. Вообще-то, по законам гильдии, положено десятую. Ох, Единый свидетель: именно десятую долю гильдия и увидит). -- Считаешь, что много -- жалуйся. До средних гильдии дойди, а хочешь -- до старших, и жалуйся вволю. Может, еще Папаше пожелаешь ходатайство принести? -- Теперь Детеныш говорил холодно, без сочувствия, хоть и деланного; представление "я такой же, как и ты, только побольше ростом, постарше и поопытнее" завершилось. (А "Папаша" -- это у гильдиеров прозвание Великого Герцога). -- М-м-м... -- Что, головушка еще ноет? До свадьбы заживет, как говаривал тар Баррог. Коротышка вздрогнул. "Тар Баррог" -- "господин Топор". Тоже прозвание. Палач-обезручиватель. Ну и обезглавливатель тоже, но до подобной чести таким, как Коротышка с Донгом, еще дослуживаться. -- Не надо так говорить... -- почти попросил он. -- Не надо, так и не буду. Короче, к завтраму добирайтесь. -- Детеныш Зу еще раз скользнул взглядом по толпе, уже из последних сил не замечая совершенно окаменевшего под своей шляпой Донга, и побрел прочь еще до того, как Тэн собрался хоть что-то сказать. "Как же -- "добирайтесь"! Седлай штаны, надевай коня!" Само собой разумеется, вслух этого Тэн не произнес. Его решимости хватило лишь на то, чтобы мужественно показать вслед удаляющемуся Зу одноколечье. И он едва успел убрать руку за спину, когда Детеныш вдруг оглянулся. - - - - - 2 Нужно идти. Тэн и Донг все обсудили и поняли: нужно идти. Неприход будет сочтен наглым, неблагодарным отказом и, безусловно, огорчит Самая и Детеныша. А возможно -- еще кого-нибудь. Кроме того, выяснилось, что испуг Донга не был до конца понятен даже самому Донгу. Явные причины опасаться Детеныша у него вроде как отсутствовали. Просто он, на солнце глянув, уж и ночью щурился. Ну, один гморк на него обиду заимел... Мог заиметь. В рассказе Донга это выглядело так: "Гляжу -- лось развесистый, в богатой шкуре. Поверх плащ, я даже и угадал, что у него на поясе кое-чего висит, кроме кошеля, но решил -- ажурный меч это: горожанин ведь, по шкуре судя...". ("Вот дурила! Да не станет горожанин такое скрывать! -- Коротышка плюнул с досады. -- Кому дадено право на ажурный меч -- даже в купальне его нацепляют так, чтоб всем видно было!!"). А когда, захватив в горсть, что полагалось, уже отводил руку -- плащ распахнулся. И стало видно, что спрятан под ним тесак, ну, гморковский (Донг жестом обозначил шипастый изгиб замкнутой гарды). Само собой разумеется, Донг тут же разжал пальцы, выронив прихваченное -- даже не взглянул, медь это или серебро -- на землю. Может, и зря: как раз в этот миг "лось развесистый" ощутил, что его, кажется, обворовывают. Тем более зря Донг, уже отскочив на безопасное расстояние (ведь тут-то ему не угрожало, что полуобворованный поднимет шум, крикнет стражников), оглянулся удостовериться, догадался ли гморк, что монеты -- у него под ногами: нагнись и собери. Гморк, нагнувшись, собирал монеты (да, серебро). И при этом -- поглядывал на Донга. Внимательно так поглядывал. Запоминающе. - - - - - Ну и что? Как бы там ни было, гморки -- вне гильдии воров. Опять же: с чего вдруг Зу иметь к ним касательство, даже если... Тем более, что какие-то из его шрамов оставлены вроде бы гморковскими тесаками. По ним, шрамам, похоже. То есть -- можно идти. Даже не будь нужно идти. А вдобавок ко всему, даже после выплаты пятины навар обещает быть куда лучшим, чем здесь. И вообще, Детеныш ведь сказал -- к завтраму. То есть уйма времени еще, особенно если купить место в обозе. Обоз, правда, отправляется завтра утром -- но основная работа ведь все равно начинается ближе к вечеру. Вот как сейчас... - - - - - До сумерек прыгун-змея успела станцевать еще трижды. Да и не только во время ее плясок работа делается. К обозу, договариваться о месте, Тэн и Донг шли умиротворенные, приятно отягощенные медью и даже отчасти серебром: судьба, пугнув, решила после этого прислать особую удачу. Будь такое каждый вечер -- и столица ни к чему... Конеторговец и покупатель все еще торговались. Судя по тому, что теперь они перешли к взаимным оскорблениям, договоренность в самом деле была близка. Вдруг торговец сказал что-то такое, отчего покупатель схватился за меч. Да, у него на поясе висел меч -- короткий, из тех, которые дозволяется носить довольно многим в крестьянском сословии. Конеторговец эффектным жестом отбросил левую полу бесформенно-широкого верхнего одеяния. Коротышка вздрогнул: ему показалось, что... Но на самом деле это был ажурный меч, городской -- под полой балахона. Что сейчас меч короткий скреститься с мечом ажурным, Тэн не ждал: он достаточно насмотрелся на ритуалы торговли. Клинки, до половины обнажаясь, попрыгали в ножнах, прозвенели об их устья гардами. А потом за лошадь были, наконец, уплачены именно те деньги, которых она стоила. Н-да. Выходит, иногда городской меч все-таки не выставляют напоказ. Скажем, во время таких вот торговых боев: неудобно, должно быть, носителю ажурного клинка сражаться за каждый медяк. И Единый с ним. Не в том вопрос. "Не будь чрезмерно прыток -- беду нагонишь. Но и медлителен чрезмерно не будь: беда нагонит". Прекрасная поговорка. Знание таких поговорок, умение ими сыпать, перемежать речь, в воровской гильдии вообще-то обязательно. Этому юнцов специально учат, порой даже проверки устраивают на сходках. Вот только понять бы, что из этого перла гильдиерской мудрости следует. Ехать завтра в столицу -- не ехать. Наплевать на обиду Самая (а может, все это домыслы и он не обидится вовсе?), благо тот, по законам гильдии, вольным воришкам за пределами своего округа не указчик -- или... "Не плюй в колодец. Вылетит -- не поймаешь". 3 Вокруг обоза собралась неожиданно большая толпа. Кого-то они слушали. Кто-то, встав на телегу, говорил перед народом. Не говорил -- вещал. Коротышка даже знал этого, вещавшего -- он пару раз видел его на торжище и в ближних окрестностях. Издали видел, мельком: сразу оценил, что у такого, кроме вшей, поживиться нечем -- и счел ненужным подходить, а тем более прислушиваться внимательно. А хоть бы и невнимательно. Столпившиеся у обоза, правда, как раз вслушивались; трудно сказать, внимательно ли. По крайней мере, у некоторых из них внимание отвлеклось достаточно, чтобы поясной кошель начинал прямо-таки биться и кричать, умоляя проходящего мимо Тэна о немедленном вмешательстве. Однако Коротышка всякий раз оставлял эту мольбу без ответа: на сегодня навар был достаточен -- а завтра будет завтра. Чувствовал себя при этом Тэн почти Единым. Во всяком случае, в такие мгновения сам Враг ему был не брат точно. Брат Аглеспи, наверно, счел бы, что этой мыслью Тэн согрешил. А что же -- по его мнению лучше, если Враг-таки будет братом? Брат Аглеспи... Тэн встал, будто налетев грудью на копье. Аглеспи, брат-клирик здешнего прихода, стоял в этой, собравшейся у обоза, толпе. И смотрел не на вещающего с телеги оборванца -- а прямо перед собой. Судя по застывшей неподвижности его взгляда, можно бы сказать -- в пустоту смотрел. Но Коротышка, непосредственно в которого этот взгляд уперся, не был о себе столь низкого мнения. Тем не менее у Коротышки тут же возникла необходимость что-то купить (допустим) на одном из торговых возов -- самом дальнем от клирика. И он с независимым видом направился туда, избегая смотреть в сторону брата Аглеспи. Уже подойдя к возу -- не удержался, глянул искоса. Судя по тому, что брат-клирик сам не заметался смущенным взглядом по тележным рядам, выискивая себе какое-то срочное дело в стороне, противоположной той, куда направился Коротышка -- он Тэна и вправду не увидел. Тэн почти с облегчением -- да нет, именно что с облегчением -- перевел дух. И, уже сберегая в себе остатки самоуважения, купил (да, купил!) с воза сытную краюху грубого помола и пласт вяленого мяса. Как раз двоим поужинать. А потом, украдкой оглянувшись, нет ли рядом Донга (не было: тот сговаривался со старшиной обозников), сделал еще одну покупку -- которую в жизни не посмел бы совершить при напарнике. Может, вместо "не посмел" стоило бы сказать иначе, но... Сдобная лепешка. Сладкая, из белоснежной муки. С орехами. И с харрским изюмом. Маленькая, только в рукаве спрятать. ...И едва-едва успел спрятать, когда вдруг подошел Донг, обо всем с обозниками договорившийся. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Он пришел снова. Тот человек, с которым у нас состоялся странный разговор. На сей раз он так и не решился заговорить -- а выбранная мною роль почти исключает возможность обратиться к нему первым. Но уже состоявшийся контакт явно требует продолжения. Для нас обоих. ...В прошлый раз этот человек вызвал меня на разговор просто и без всяких ухищрений. Когда рассеялась толпа (да, в тот раз тоже была толпа), когда спал ее и изначально-то малый, насмешливо-недоумевающий, интерес к моим словам -- он, человек этот, подошел ко мне и тихо произнес: "Нам нужно поговорить". А я ему ответил: "Да. И тебе это нужней, чем мне". Однако сейчас собравшиеся проявляли куда больший интерес, хотя снова не очень конструктивный. Но, по крайней мере, они хоть как-то прислушивались к тому, что слышали. Не разгонять же мне было их ради повторного общения с тем человеком -- даже если по-настоящему вслушивался в мои слова он один. Ничего. Коль скоро он и в самом деле дозрел до разговора номер два -- он меня найдет. Или я его найду. А дозрел ли до разговора номер два Я? Это мне самому ясно еще не до конца. Особенно если учесть, что разговор номер один, по сути, зашел в тупик. Сам зашел и нас завел. Обоих. И вообще, это -- попытка номер шесть. ...Толпа разошлась, и с ней разошелся (то есть просто ушел) тот человек, так и не решившийся повторно заговорить со мной. Значит, покамест не дозрел; услышать меня не захочет. Хотя -- МОЖЕТ услышать. (Как и я его). Что хотят и могут остальные из сегодняшних слушателей, к сожалению, мудрено сформулировать им самим. Одно, правда, они смогли сделать: будто бы откупаясь от меня и моих слов, прямо-таки забросали телегу, на которой я стоял, всяческими съедобными предметами. Некоторые из этих предметов были надкусаны, порой даже и полусъедены. Такие большей частью попадали не на дно телеги, а в меня -- или же пролетали рядом. Едва ли все это предназначалось для подкрепления моего тела пищей. Однако кое-что в самом деле падало к моим ногам, будучи туда и брошено. Это в основном были по-настоящему съедобные продукты, правда, ценности средней и ниже. Хлеб (слегка зачерствелый). Лепешки. Какие-то фрукты. Одна сушеная рыбина. В общем и целом -- несколько больше, чем требуется, чтобы прокормить мое нынешнее тело. "Нынешнее" -- потому что есть еще одно, которым я для пробы пару раз пользовался в те часы, когда телу моего постоянного базирования надлежало, согласно местным представлениям, спать. Это временное тело компактней и, в общем, удобней; пищу такие тела (вернее -- их местные носители) тоже расходуют куда более экономно. Жаль, что говорить такой телоноситель не может. То есть я бы смог, но не найдется слушателей: те, кто окажутся рядом -- быстро убегут. В лучшем случае. Это странно, потому что теперь я уже имею отрывочные представления о здешнем мире вторичной, сотворенной реальности (кто бы мог подумать! Однако этот Мир и в самом деле достаточно развит, чтобы создавать вторичносотворенные реальности...). Так вот, согласно этим представлениям, здешние носители тел, подобных моему временному, еще как говорят! Хитроумные советы дают; в сапогах ходят; на королевский трон своих подопечных (из числа телоносителей вроде моего основного) сажают... Конечно, это -- преувеличение. Я бы в таких случаях на совет подобного существа положился с оглядкой. С точки зрения удобства и рациональности наиболее перспективным выглядел бы вариант, компромиссный между двумя этими образцами тел. Я, когда рядом не было свидетелей, как-то раз попробовал создать такую вот переходного типа форму и подвигаться в ней. Удобно -- почти как энергетическая форма... Сразу и уничтожил этот образец, даже не опробовав толком. И говорить в нем не пробовал. Того, что я знаю, в полной мере хватило для понимания: увидав ТАКОЕ, даже молчащее, любой абориген убежит не быстро, а о ч е н ь быстро. ...Собрав все, что было дано мне на пропитание, я роздал его категории аборигенов, именуемых здесь "нищими". Это должно произвести впечатление. Наверно, произвело бы, обрати хоть кто-нибудь на мой поступок внимание... Последним в ряду сидел абориген, подпадающий под категорию "слепой нищий", к тому же однорукий. На ментальном уровне желая совсем иного (много чего желая), в словесной форме он молил о куске черствого хлеба. Его просьбу я удовлетворил, специально приберегши напоследок ломоть почерствее. Этот ломоть он поймал на лету. Не поверив осязанию, поднес его к глазам: убедиться, действительно ли это -- черствый хлеб. Глазам пришлось поверить. Такого оскорбления нищему, должно быть, никто еще не наносил... Он злобно и метко швырнул в меня черствым куском, окончательно разъярившись оттого, что по непонятной для себя причине вдруг промазал. Многоэтажно забранился. В бешенстве начал посылать мне восьмиколечья (вот и вторая рука откуда-то взялась...). Таким, оскорбленным и разъяренным, я и оставил его. Приближалась ночь... - - - - - На оплату ночлега Коротышка и Донг предпочитали не тратиться, хотя места под навесом стоили сущие гроши. Ныне -- еще не сезон дождей, и они давно уже не дети. Да и вообще большинство здесь ночевало за ветровой стеной, под звездной крышей. Дрема бродила по окрестностям торговых пятачков, поя людей маковым зельем. Донг, видно, сразу отхлебнул пол-чаши -- как лег, тут же вытянулся и мирно засопел. А к Тэну дрема отчего-то не подошла. А вообще-то было не так уж поздно. На закатной стороне небо еще багряно кровянилось. Коротышка украдкой посмотрел на Донга. Подумав, немного отодвинулся в сторону. А потом достал из рукава сладкую лепешку -- и вгрызся в нее. И -- замер, прислушиваясь. ...Человек прошел мимо них так близко, что его даже можно было рассмотреть, хотя тьма уже чернильно сгустилась. На нем было долгополое одеяние нищенствующего клирика; и шел он в направлении тракта, прочь от торжища. Не брат Аглеспи ли? А пусть даже и он -- так что? Следующий кусок лепешки Тэн проглотил безо всякого удовольствия. - - - - - С братом Аглеспи у них вот какие дела были. (Собственно, называть ли это "делами"...). В общем, брат Аглеспи Коротышку исцелил. Вылечил то есть. Случилось это около месяца назад. Как именно к Тэну прицепилась хворь-сухотка -- поди угадай: впрочем, он за день до того искупался одетым, даже не снимая плаща -- кто-то из "лосей развесистых" оказался не столь уж развесистым, заметил подозрительное шевеление своего кошеля, а через мост Коротышке ходу не было, там стражники -- и потом, видимо, не совсем просох на бегу. От положенной в таких случаях младшим гильдиерам "хворобы" -- то есть, по меньшей мере, от изломанных ребер -- Коротышка уберегся, но уже к вечеру его бил озноб, а следующим вечером Тэн совсем уж собрался умирать чужой, не положенной ему как гильдиеру смертью: от болезни. Ну, вообще говоря, формально он не являлся гильдиером, даже младшим: в таковые его еще должны были принять, как и Донга. Легче от того -- кому? Не ему. И Донгу не легче. ... В подобных случаях помогают снадобья, "заряженные" квалифицированным магом-целителем, но здешняя ярмарка -- не для такого, да и не хватило бы им средств на это, даже расстанься Донг с заначкой не только Тэновой, но и своей (а он вроде как изъявил готовность расстаться). А знахарь там или ведьма... Ну, что -- знахарь, ведьма... Нет, настоящие -- как раз именно "что", но поди отыщи их, поди уговори прибыть туда, где можно и со служителем клира повстречаться... Какую-то старушонку деревенскую Донг все-таки привел. Она помахала курильницей, что-то пошептала, вышептала себе пять серебряных и исчезла с проворством мыши. Осталось только клирика найти. Чтоб вознес молитвы за исцеление. Ну и за успокоение, если не получится... Все это Тэн помнил смутно. Вернее, совсем не помнил: рассказали. Донг и рассказал. (Он еще потом признался, что последний серебряный из Коротышкиной заначки отложил для "черной" молитвы, чтобы подмаслить Врага; это -- если НЕ ПОЛУЧИТСЯ вымолить успокоение... Был у него знакомец, считавшийся докой в таких делах. Правда, проверить, насколько хорошо срабатывают его моления, было весьма затруднительно. Весьма). Клириком этим оказался брат Аглеспи. Он почему-то и плату не потребовал -- во всяком случае, вперед. Это напугало Донга до икоты (да и Тэна, будь он сейчас способен пугаться), но пути назад уже не было. И он, брат-клирик -- молился. Во исцеление. А потом что-то произошло. Первым это уловил, видимо, сам Коротышка. Он будто вынырнул из мутных глубин болотистого озера: вязко колышется непрозрачная вода, сковывая движения, ломит грудь, смертное удушье запускает когти под ребра -- и вдруг, будто удар, воздух в лицо, свет в глаза, и берег неподалеку, пять-шесть гребков сделать, а это по силам, хотя тело будто из ваты, и ознобная слабость, ж и в а я слабость, прокатывается волной от подбородка до пальцев ног... И -- лицо, склонившееся над ним. Лик. Капли пота на лбу -- густые, точно бисер. Точно кровь, выступившая изо всех пор: так иконописцы изображают святых мучеников... Кайрмейра-мученика, что ли... не вспомнить. Достоверно Коротышка из иконописных ликов мог распознать чуть ли не одного -- только -- Белбу, которого негласно почитали гильдиеры как покровителя если не воровства, то воров; а его -- иначе изображали. Обо всем этом Тэн подумал много позже. А пока что он думать вовсе не мог. Просто лежал и смотрел... и видел, как на лице склонившегося над ним человека счастье (счастье?!) сменяется растерянным недоумением, почти страхом. Лишь когда тот, что-то невнятно пробормотав, стал подниматься с колен -- Коротышка узнал брата Аглеспи. Вот тогда он и подумал об иконописных ликах, кровавом поте и всем прочем. - - - - - Брата Аглеспи, которому был поручен здешний приход (две деревни и ярмарочный участок -- разумеется, когда есть ярмарка), Тэн несколько раз видел и мог отличить от других клириков. В конце-концов, надо же знать тех, с кем работаешь бок-о-бок на одной территории! Обращал ли этот клирик какое-то особое внимание на него -- трудно сказать. Коротышка надеялся, что нет. У брата Аглеспи, действительно, было выражение лица святое -- дальше некуда. Хоть и вправду икону с него пиши. Тэн за свою жизнь с людьми такого облика встречался несколько раз. Все они были гильдиеры, и все -- полные, законченные подонки. Настолько подонки, что в старшие воровской гильдии им путь оказался заказан, хотя туда пропускают вовсе не за святость. ...Брат Аглеспи до той поры, как взялся молиться за Тэна (а вышло -- что лечить его), ожиданий Коротышки покамест не оправдывал; с другой стороны, у него и возможности не было. После того случая стало и вовсе не ясно, что о нем думать. От платы брат-клирик отказался, вернее, ушел, не взяв плату. Может быть, Донгу следовало быть понастойчивее, но он тоже растерялся. Не мудрено. Среди поговорок-притч гильдии ситуация "вор перед клириком" -- из числа самых любимых. Однако вспомнить поговорку, подходящую именно к данному случаю, Коротышке было сверх силы. ...А потом заплатить уже не получалось. У Тэна несколько раз был и удобный случай, и деньги, превышающие обычную плату за молитву (а за исцеление -- какова плата?) -- но что-то его останавливало. Оба они, вор и клирик, при виде друг друга каждый раз начинали испытывать сильнейшую неловкость, смущение... Единый знает, что еще... Что до себя, то Коротышка это смущение объяснял просто: ну не любил он оставаться в долгу! А вот чувства брата-клирика, когда Тэн давал себе труд о них подумать (редко), объяснены быть не могли прямо-таки никак. Так и осталось это для Коротышки тайной. Надолго осталось... - - - - - 4 Должно быть, он все-таки задремал -- потому что совершенно просмотрел, откуда взялся этот кот. Вернее, котенок. Кошачий подросток-воришка. Черный, но не такой, как Вражьих посланцев изображают; с белыми лапками и кончиком хвоста. И нос у него тоже белый. Откуда бы он ни взялся -- а сюда его занесло напрасно. У своих собратьев по ремеслу не очень-то пропитание уворуешь. Да и съели они уже все вяленое мясо, там только-только на ужин было. Тэн что-то промычал (губы разжимать было лень) и пальцами вяло сделал отстраняющий жест куда-то в сторону навеса. Иди, мол, авось там найдешь разиню повислоушее. Котенок мяукнул -- вроде бы как просительно. -- А ну, пшел отсюда, воротник недоделанный! -- Коротышка вдруг решил плюнуть на лень; отстраняющий жест он на сей раз проделал кулаком. Должно быть, именно увидев это его теперешний собеседник предпочел промолчать. Однако не убрался. Стоял прямо перед Тэновым лицом, смотрел на Тэна своими отблескивающими зелеными глазищами -- и взгляд его вдруг показался жутким. -- Эй, ты чего... -- Тэн даже привстал. И вмиг сгинуло наваждение. Обычный котенок. Черный с белыми метками, небольшой, тощий, -- бродячего образа жизни. Тэн вздохнул. Ну, от сладкой лепешки у него получить удовольствие все равно не вышло... -- Убедил. На вот, потешься. Достав из нарукавья недоеденный кусок, Коротышка щедро разломил его на две более-менее равные доли. Одну протянул зверьку; вторую, виновато покосившись на Донга, отправил в рот. Рука его с остатком лепешки так и повисла в воздухе: котенок не сделал попытки приблизиться. -- Опасаешься, братишка? Ну и правильно. Хотя тебе до воротника еще расти и расти... Тэн несильно бросил сдобный ломоть, норовя, чтобы тот упал прямо перед кошачьим носом. Черный зверек протянул лапу -- и Тэн снова вздрогнул: ему вдруг почудилось, что на остриях нависших над ломтем когтей вдруг вспыхнул нездешний свет. Но оказалось -- это одна из причуд ночи: в устилающем небо облачном ковре вдруг ветер прорвал дыру и сквозь эту брешь холодно сверкнул краешек лунного серпа, высветившись на фоне неба так, словно был он покрыт кошачьей лапой с исполинскими крючьями выпущенных когтей. -- Ну, ты даешь, братишка! Тэн, вообще говоря, как-то даже и не знал, по вкусу ли котам сдоба с изюмом. Надо полагать, обычно их таким не кормят; а сам он до того и вовсе ничем котов кормить не пробовал. По вкусу, не по вкусу... В любом случае такой вот побродяжка должен бы приучиться жрать, что дают, особенно если дают ему дорогое. Вести себя иначе -- большое свинство с его стороны! В сердцах Тэн показал коту двуколечье, повернулся к нему спиной и, закутавшись в плащ, лег досыпать. Он был уверен, что после всех этих переживаний промается до самого утра -- но неожиданно быстро уснул. Утром он обнаружил ссохшийся, зачерствевший, но нетронутый кусок лепешки на том же месте, куда бросил его. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Этот -- годится. Как ни странно, этот тоже годится. Понять бы только -- для чего... ...А теорема Тхауна, если ее сформулировать, находясь в этом теле, звучит так: "Мяу!" Вернее, так: "Мяа-а-а!-а-уу!" Это -- первая теорема. Звучание второй будет примерно таково: "Мя-а?-а!-а-яу!?!" Суть при этом передается, пожалуй, с не меньшей точностью, чем если пытаться сформулировать ее, пребывая в человеческом носителе. - - - - - Что предвещает встреча с кошкой, можно гадать по-разному. Очень это зависит от обстоятельств: кошачьей масти, пола, цвета селезенки (это удается проверить не при всякой встрече); от того, с севера или юга явился кот; пересек ли он след гадающего или же, наоборот, тот сам наступил на его след -- от этого зависит тоже. Кроме того, некоторые толкования предвещают, например, кражу. Просто кражу, без каких-либо дополнительных уточнений. Разумеется, для купца и для члена воровской гильдии это может означать нечто прямо противоположное... В общем, и так и этак получается толковать: кошка из числа самых непредсказуемых существ. Даже если знать толк в предзнаменованиях. А Тэн не очень-то разбирался в этом, да и верил -- не очень. На сей раз он все-таки очень крепко задумался, к добру или к несчастью была эта встреча. Но так ничего толком и не сумел просчитать. ...Перестал думать об этом Коротышка через два дня, уже в пристоличьи, когда попался на краже -- всерьез, по-крупному. Надо признать -- отчасти и сам был виноват. До того ему приходилось работать лишь на малых и средних торжищах, там редко какой купец держал двух приказчиков одновременно: одного -- з а лотком, а другого -- п е р е д, прямо в толпе покупателей, неразличимого среди них... трудноразличимого. То есть такое бывало, но лишь у торговцев солиднейших, которых и по месту на торге за пол-выстрела отличить можно. И вовсе Тэн не ожидал, что здесь такой приказчик попадется ему у самого заурядного, рядового прилавка. То есть не он Коротышке попался, а... Он бы сумел уйти, но как-то вдруг сразу набежали еще и стражники, кинулись с непривычным рвением... А поскольку драться в тесной свалке Тэн, несмотря на малый рост (пожалуй -- даже благодаря ему) умел очень даже прилично -- то он и стал драться, рассчитывая все-таки уйти. Ну, и доигрался: уже почти вырвавшись (почти!), опрокинул не приказчика, а одного из стражников, лицом на прилавок. И об угол прилавка тот расквасил себе скулу. И это, когда Коротышку все-таки взяли, было расценено как "ранение при исполнении". После Тэн очень о том сокрушался, потому что окажись рана серьезнее (или не будь ее вовсе), -- все так или иначе решилось бы сразу, там же, на месте задержания. И не пришлось бы ему весь срок турнирных празднеств ждать, когда и как будет определена его судьба... Ожидание это было -- воистину хуже погибели. ...Возможно, он не думал бы так, дойди до каталажки (где, пока не окончится Большое Ристание, содержались арестованные) известие, что на следующий день после ареста Коротышки Тэна неподалеку от пятачка, на котором работали они с Донгом, был найден труп. Убитый был весь изрублен, чуть ли не на части разделен; знающие люди сразу сумели бы распознать -- такие раны оставляет средней длины тесак с толстым, как у бритвы цирюльника, обухом и лезвием, отточенным до смертельной, именно бритвенной, остроты. Еще знающие люди могли бы добавить, что тесаков этих было три-четыре, не меньше. И уж конечно, знающие люди добавили бы, что каждый такой тесак, прошедшийся по мертвецу (а тот, конечно, не был мертвецом, пока его пластали -- и даже после завершающего удара какое-то время оставался жив: наверняка много дольше, чем хотелось ему самому), снабжен замкнутой гардой-кастетом с дополнительными упорами для пальцев. Хотя эти части оружия как раз следов на теле не оставили: не было нужды пускать их в ход. Опознать убитого никто не пытался, да и возможность такая отсутствовала. Но вроде бы -- юнец. И одет довольно бедно. Был. От лица, само собой, не осталось просто ничего. Так всегда бывает, если орудуют гморки. И еще -- почти ничего не осталось у мертвеца от правой руки. Так тесаками не поорудуешь: нужно что-то вроде палаческих клещей. Знающие люди говорят -- так поступают гморки с теми, кто, в том или ином смысле, поднял на них руку: оказал ли сопротивление, обокрал ли... пытался ли обокрасть... Специально для таких случаев, якобы, они носят с собой пыточные клещи -- впрочем, это не такая уж и громоздкая вещь. И, якобы, первым делом заставляют гморки "клиента" самого сунуть руку в эти клещи -- и лишь потом... Может, и правда. Даже наверно -- правда. Более того: вполне допустимо, что иные из этих "знающих людей"... У гморков ведь свой интерес. А чтоб про их обычаи знали только они сами да "клиенты", которые уж точно ничего и никому не расскажут -- такое им вовсе не интересно! VI. КЛИРИК 1 Эта тропинка шла от поляны Дерева к деревне Дерева. Поляна -- это теперь уже было торжище, всегда разворачивающееся на той поляне, в центре которой высится ныне лишь исполинский пень. На время ярмарочных дней от этого места прежним оставалось разве что название, все прочее менялось неузнаваемо. Деревня, между прочим, тоже имела другое название ныне. Но в здешних краях ее все называли по-старому. ...Вернее, тропинка не ш л а. Она бежала -- вприпрыжку; временами останавливалась, чтобы весело пихнуть путника в стопу травянистым бугорком или комом рыхлого, непритоптанного грунта. А потом вновь бежала взапуски сама с собой, кружилась на месте, петляла, временами -- каталась по мягкой траве, вовсю радуясь солнечному утру, росистому зеленотравью, простору нетронутых косьбой склонов... Это человек по ней -- шел. Он простору, утру (действительно, начинающемуся славно) и всему прочему не радовался. Ученье давно утвердило его в истине: веселье -- от Врага; от Первоврага даже. А достойная жизнь -- боренье тяжкое, и свершить его нужно, не соблазняясь суетным счастьем. Счастьем... Сча-стьем. Сча. Стьем. (В такт шагам). ...Во всяком случае -- это верно для тех, кто носит одеяние клирика. Особенно -- бродячего клирика, нищенствующего. Согласно догмату. "Я -- грешен. И нетверд в Учении". Путник и сам знал о себе такое... вернее, подозревал. А теперь, после недавней беседы с приором окончательно в этом уверился. Приор был милосерден. Да, он проявил к заблудшему служителю Единого воистину незаслуженное последним милосердие: дозволил ему вернуться к прежней деятельности, предупредив, однако, что в случае повтора долг обяжет его... Брат-клирик и сам знал, к чему обяжет приора долг в этом случае. По-втор. Второй случае то есть. Если так, повтор уже был. В первый раз это произошло где-то с месяц тому. Он тогда возносил молитву во исцеление одного юнца, может быть, и не окончательно погрязшего в ремесле порока, но, безусловно, обреченного погрязнуть до конца. Впрочем -- и за таких молятся. Как бы там ни было, брат Аглеспи намеревался после провести с юнцом душеспасительную беседу. Не с этим юнцом, недужным (он вряд ли сумеет услышать) -- а с другим, который и привел его сюда. "После". То есть после того, как молитва во исцеление будет прочитана и окажет ожидаемое действие. В данном случае -- ничего от нее не приходится ожидать. Ухватив за хвост эту свою мысль, брат Аглеспи вдруг ощутил не испуг перед невольным кощунством и, кажется, даже не смиренную горечь по поводу своего малого духовного совершенства, преграждающего его молитвам путь к слуху Единого. А вот что он в действительно ощутил -- ему было мудрено вспомнить и вовсе немыслимо описать словами. Должно быть, сходные чувства может испытывать темная слизь придонного моллюска в тот миг, когда она, пройдя в мастерской красильщика последний этап очистки, превращается в благородный пурпур. Или грубо-бесформенный кусок руды в миг, когда высвобождается из окалины шлаков его сущность Истинного Серебра... Нет, ничего брат Аглеспи не мог вспомнить с уверенностью. К счастью. К счастью. В данном случае -- это всего лишь фигура речи. Потому что когда он вспоминал с н е у в е р е н н о с т ь ю -- ему начинало казаться, что испытанные им тогда чувства были сладостны, напоены высшим восторгом. Всем известно, куда ведет дверь, увитая радостными помыслами. А если и не всем -- то уж служителям клира известно наверняка. "Грешен я, о Единый, о Создатель! И, должно быть, не достоин того, чтоб являл Ты через меня Свои чудеса..." (О том же, в чем именно состоит его грех, брат-клирик не обмолвился сейчас даже МЫСЛЕННО). ...Также известно, кто именно радуется, когда возвращается к жизни -- к ПРЕЖНЕЙ жизни, не подправленной даже выслушиванием душеспасательной беседы -- создание, прочно утвердившееся на стезе порока. А душеспасительную беседу в тот раз брат Аглеспи именно что и не провел. В полной растерянности ушел он тогда с места своего... грехопадения (так ли?), ушел -- сразу. Приор сказал бы, что это -- проступок, равнозначный бегству с поля боя; духовного боя. Но приору брат-клирик об этом своем проступке (равно и о том, что ему предшествовало) не сообщил. Формально -- имел право: именно оттого, что у в е р е н н о вспомнить и истолковать произошедшее не мог. А вот со вторым случаем, позавчерашним -- о котором и узнал приор -- места для неуверенности, увы, не осталось... Это были роды. Женщину брат Аглеспи знал, она была как раз из порученной его попечению деревни. Жена столяра. Детей в семье столяра было уже трое, и, конечно, при прошлых родах кроме повивальной бабки, звали также ведьму (он даже догадывался, кого именно). Позвали и теперь, но отчего-то у нее не сладилось. За братом-клириком домочадцы послали именно тогда, когда окончательно стало ясно: не сладилось. ...Еще на подходе он увидел, как, спеша разминуться с ним, но не совсем таясь, юркнула прочь от дома старушонка -- именно та, о ком он догадывался. Ну что ж... На такое вот мелкое деревенское ведовство, покуда оно не посягает на основы, смотреть сквозь пальцы иногда приходится. С другой стороны -- если вдруг, по какой-либо причине (порой очевидной лишь вышепоставленным) будет приказано явить усердие в делах веры -- то как раз на руку, когда в пределах епархии есть пара-тройка недипломированных колдунов, лишенных прикрытия со стороны светских владык... Прямолинейно-грубой откровенностью этой мысли брат Аглеспи был оглушен, будто дубиной по темени. Прежде он как-то умудрялся не додумывать такие вот мысли до конца. А, собственно, ничего такого-разэтакого в подобных мыслях нет. Таковы уж правила игры; все их принимают, и между прочим, колдовская братия -- впереди прочих. За то им и приплата идет сверх цены помощи. Сии рассуждения вывели брата Аглеспи из состояния смиренной отрешенности, которое только-только вновь сделалось привычным после долгой, мучительной неуверенности, порожденной т е м с а м ы м случаем. И на порог он ступил уже обозленный. Злость свою он помнил. И не был уверен, что вся она предназначалась знахарке. Он вообще многое теперь помнил. Так что отговорки, которой он убедил себя умолчать перед вышепоставленными о п е р в о м случае (что, собственно, мог он сообщить? И был ли вообще сам СЛУЧАЙ?) -- такой отговорки не было. Помнил, как сразу, одновременно с первыми словами молитвы, возложил руки на страждующую -- тем самым движением, которым, должно быть, возлагают не принявшие постриг целители. (Тем ли самым -- все-таки можно лишь гадать: НИКОГДА прежде на его глазах такое проделывать не осмеливались). Помнил, как сразу ощутил безнадежность -- каким-то знанием, непонятным образом пришедшим сквозь ладони. И помнил, как вдруг почувствовал, что опять же через его ладони -- только теперь не ИЗВНЕ, а ВОВНЕ, из его тела наружу -- будто проходит нечто вовсе неописуемое. Если уж описывать, то... поток светящейся теплоты, теплого света ли?... И исчезла злость, горечь безнадежности -- все исчезло, растворившись в сладостном восторге. Вот только после этого в его памяти образовался некий провал. Да и то, судя по всему, краткий. Молитву, впрочем, он читать не прекратил. Это он тоже помнил -- безошибочно, даже сквозь "провал"... - - - - - 2 ...Когда брат Аглеспи опомнился в полной мере -- в хижине уже плакал ребенок. Он появился на свет живым, хотя на это перестали надеяться давно, еще перед тем как вызвать клирика. И роженица была жива. На это тоже не надеялись уже. ...Этот дом брат-клирик оставил чуть ли не с боем, прямо-таки прорубаясь к двери сквозь стену боязливой благодарности и попыток выразить ее (благодарность) в более реальной -- то есть имущественной -- форме. Все это отнюдь не уменьшило его растерянности и смущения; но при том и остальные свои тогдашние чувства он сохранил в памяти. Потому на вопрос приора: "Не грех ли гордыни обуревал тебя в тот миг, брат?" -- он вынужден был ответить отрицательно. Кажется, правда, что тем он как раз убедил приора: да, именно этот грех владел им в тот миг. Грех гордыни -- он многое может, велика его сила и сила, которую он придает телам, а в какой-то мере даже и душам, поклоняющихся ему; но черно это могущество и, согласно догмату, другую, злую, надменную радость оно приносит... И это была не она. Вместо радости темноты -- радость света. Такая, будто от собственного выздоровления после тяжкой хвори. Будто под тяжкий же груз, который из последних сил тянешь в гору, кто-то подставил дружеское плечо, когда уж совсем невмоготу стало; разделил ношу... Будто -- и такое подумалось -- когда, наконец, постигается светлый смысл какой-то из сложных притч "Комментариев к Пятикнижью". Да, вот на это более всего похоже: запомнилось со времен ученичества. Все остальное брат Аглеспи представлял умозрительно: никто еще покамест не стремился разделить с ним тяжкую ношу на долгом подъеме... Такая радость -- тоже грех? Видимо -- да. Грех. Уже после беседы с приором (если называть это беседой...) он исподволь поинтересовался мнением по этому поводу двух-трех собратьев по обету. Выходило так, что -- грех. Даже если не замешана тут гордыня. "Помнишь ли о том, насколько искусна Вражеская сила в прельщении колеблющихся душ, ибо она может даже сотворить малое добро ради великого зла в будущем?" -- так спросил приор. Брат Аглеспи помнил. "Я -- грешен". Он уже в полной мере убедил себя в этом. Это было сделать тем легче, что все, буквально все, видели в его поступке (... а, собственно, что тут являлось поступком?) проявление Вражеских козней. Или даже Первовражеских -- что отнюдь не легче. Все. Быть может, кроме одного очень странного человека. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Кроме меня, кажется, никто не пытался заставить его -- прямо или опосредовано -- усомниться в этой болезненной, самоуничтожающей идее. Похоже, очень большой процент сколько-нибудь оформившихся идей у них -- именно такие. Потому их, наверно, вполне устраивает, что хотя бы минимальной оформленности эти идеи достигают крайне редко. Еще некоторое время это здесь явно будет устраивать практически всех, включая самих идееносителей (вплоть до выхода на фазу разрушения, а иногда и после того). А потом -- уже некому будет осознать результаты. До этого "потом", по моим последним подсчетам, три вокругсветильных оборота. Плюс-минус один. Степень неопределенности, Враг ее изъешь, кольцо ей на палец, рог ей поперек... - - - - - ...День, когда они повстречались, был для брата Аглеспи скорбным: купаясь, утонули двое из тех, чьи души были поручены его попеченью (как и души остальных жителей той деревни -- но те покамест в телах...). Юнец и юница. На сей раз -- не вступившие на путь порока и, кажется, вовсе насчет своих грядущих путей не определившиеся. Покуда шли приготовления к похоронам, он и увидел того незнакомца, вещающего пред собравшейся именно к похоронам толпой. Этот тип бродяг был знаком любому клирику. На таких, покуда они не посягали на устои, тоже допускалось смотреть сквозь пальцы. Иногда это было даже легче, чем "не замечать" до поры в границах прихода, допустим, тех же ведьм и знахарей. В конце-концов, праздное суесловие -- не ересь, пока оно не ересь... Как-то так вышло, что брат Аглеспи зацепился взглядом за проповедующего еще прежде, чем прислушался к его словам. Уже потом он осознал: облик того был слегка непривычен. Все бродячие говоруны (разумеется, кроме служителей клира... тьфу, Враг, нельзя ведь так говорить!) непроходимо бородаты, как бы полумаску носят. Собственно, так и есть: эта "маска" очень успешно скрывает, именно что м а с к и р у е т глуповатое выражение, с предательским постоянством возникающее на лице такого проповедника при каверзных вопросах, порой подаваемых из толпы каким-нибудь местным острословом. Одеяния бродячих проповедников всегда широки и, даже когда они сделаны из рваной мешковины, умудряются повисать благородными складками. Это тоже маска, которая скрывает мелкую суетливость движений, позволяя придать любому жесту подобье неторопливой величавости. Вдобавок ко всему эта маска-полумаска полукощунственно полунапоминает облачение клирика... Приору эти соображения лучше не излагать. Брат Аглеспи, вообще говоря, и так не собирался. ...Наконец, такой проповедник просто-таки не может обойтись без хотя бы мелкого волшебства. Приходится им, беднягам, скупать магические амулеты и, жестоко насилуя память, зубрить прилагающиеся к ним формулы. Все это не совсем дешево (отчего и возникает порой нужда в одеяниях из мешковины) и совсем не безопасно, но -- что поделать... Этот же незнакомец был в чем-то не таков. То есть -- во всем. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Первые слова, которыми мы с ним обменялись, я уже зафиксировал несколькими страницами выше. А следующий обмен был таков: -- Послушайте, любезный -- вы что, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО верите в то, что проповедуете? -- это спрашивает он. При этом ему довольно хорошо удается воспроизвести на губах улыбку, среднюю между снисходительной и всепрощающей -- которая, надо сказать, абсолютно не соответствует его подлинным чувствам. (Чувства эти сводятся к одному: тщательно скрываемое смятение. И недовольство самим собой -- потому что это смятение, как моему собеседнику кажется на сознательном уровне, вовсе беспочвенно). -- А вы? -- это, безо всякой улыбки, вопросом на вопрос отвечаю я. От такого ответа его смятение возрастает на порядок. То, что это по-прежнему не заметно сторонним зрителям, делает ему честь. - - - - - ...На речи же незнакомца брат Аглеспи внимание обратил позже. В сущности, он подошел уже тогда, когда тот почти окончил вещать. И народ, как это частенько бывает, под завязку потребовал чудес. Кажется, вне всякой связи с речами бродячего проповедника. Во развлечение, так сказать. Разумеется, потребовали не прямо (все же похороны, да и брат-клирик, как многие заметили, стоит среди зевак), а обиняками: ну-ка, мол, чего ты нам покажешь, что мы сами не видели? Вот тут брат-клирик и прислушался по-настоящему. Потому что... -- ...Я могу показать многое, и куда больше, чем вы ожидаете, -- таков был ответ. -- Но зачем? Хотел бы я придти к вам сквозь ваши уши, а не сквозь распахнутые изумленно глаза... - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Это была, так сказать, частная беседа. Вовсе не проповедь: толпа уже разошлась. ...В ответ на его вопрос "Кто дал тебе право судить?" я ответил так: "Моя степень осознания происходящего и грядущего произойти, а так же мое отношение к этому". Предельно громоздкая и далекая от точности формула, но здешний уровень терминологии не позволяет ответить корочек. Не мог же я сказать очередное "мяу!". На этом наш спор как-то прервался. Дальнейшее уже не было спором. Должен заметить, что мой оппонент вообще-то ждал иного ответа. И если бы я, в соответствии с его ожиданиями, ответил "Откровения, полученные мной" -- или же, допустим "Мой разум" (представьте себе, в данном случае это было все равно!), то... То последовал бы упрек в гордыне. А это в рамках этики, которую исповедует мой оппонент, считается одним из наихудших грехов. Именно этот грех подвигнул Врага на мятеж против Единого... (Так!) - - - - - Тот странный разговор тоже состоялся не прежде, чем брат Аглеспи прочел молитву за успокоение -- для чего он и пришел сюда. Правда, нужно признаться: стремясь не упустить загадочного бродягу (ему ведь распорядок похорон не указ: возьмет и уйдет сейчас... отчего-то клирик был уверен, что не поминальным угощением тот прельстился) -- ускорил чтение. Но от положенного обряда не отступил. Как будто. Точно не отступил. Как и в тот раз, когда, переполняя его естество, хлынули наружу, излились в мир сквозь его ладони сияюще-сладостные потоки, неся умирающему телу исцеление, а ему -- высшую радость. "Я -- грешен", -- в очередной раз напомнил себе брат-клирик уже без полной уверенности. "Заглохни, паскуда!" -- мысленно сказал он опять-таки сам себе тем же голосом -- мысленным, конечно -- каким он не разговаривал со времен отрочества. Родом он был из Гнилопортовья, о чем ему первые десять лет Служения всеми силами старались не дать забыть; потом как-то свыклись. Осознав это, брат Аглеспи мысленно же усмехнулся: подумалось, что надо бы теперь ужаснуться глубине своего падения -- вот уже чуть ли не усомнился он, и почти кощунствует, марая гнилопортовским говором (и усмешкой, усмешкой-то, пусть и не появившейся на губах!!!) рассуждения о высоком... "Я ужаснусь", -- честно пообещал он сам себе. И тут же ужаснулся искренне: то самое осознание глубины падения вдруг нахлынуло доподлинно, захлестнуло накатом, водоворотом-волной. В шторм такие ворончатые волны ходят сразу за пределами гавани Гнилого Порта, ищут поживу; о них рассказывают страшное -- будто и не ветра с морем они дети, а нечистью порождены.... И, будто тонущий за весло, протянутое ему со спасительной лодки, он, теряя себя, вдруг ухватился за что-то, на ощупь подобное веслу... вернее, бревну плота... Оказалось -- за дышло телеги, чуть не смявшей его. Тут же откатилась адская пасть ворончатой волны, сбитая мелким, суетным страхом испуганного тела. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ ... Но вы же должны понимать, любезный, что речи ваши выходят за все и всяческие рамки! -- А что такое "рамки"? -- интересуюсь я. Оппонент мой словесно не возразил никак (сам понял, насколько это будет ему трудно: уж он-то точно не мог ответить "мяу!"), но на уровне подсознания ощутил, что есть в этом "нечто явно и сугубо еретическое". Я уже знал, что это означает. Мы говорили и еще. Со многим он согласиться не захотел, а кое с чем и не смог, ибо понятие "равновесие сил" в его этике отсутствовало. Я попытался объяснить это через понятия вдоха и выдоха. "Нельзя сказать, что вдох -- хорошо, а выдох -- плохо. Невозможно жить, только вдыхая или только выдыхая. Дыхание есть процесс, включающий в себя обе фазы". Ответом мне было в высшей степени информативное высказывание о том, что дыхание, как и жизнь, дано Единым. А промысел Его не предполагает его обсуждение. Когда же я заговорил о понятии круговорота в природе, выяснилось, что зима, оказывается, есть косвенное следствие козней Врага, вмешавшегося в план Созидания. (Тут мой собеседник мысленно замялся на миг: уж не Первоврага ли? Но решил, что в беседе с непосвященным -- это со мной -- должно ему избегать таких тонкостей). Так я впервые узнал о концепции Первоврага. ...Дальше пошло уже сплошное мяу. - - - - - Иные из благорожденного (по происхождению), но не вполне, увы, благородного поведением юношества специально заказывают для себя легкие повозки на бесшумном ходу -- чтоб пешие, попадающиеся на их пути, почаще платили за встречу своими костями. Но это -- не здесь: в иных из городов Королевства. И повозка -- вовсе не такая, не на бесшумном ходу отнюдь. Лишь в глубоком помрачении рассудка брат Аглеспи мог исхитриться чуть не угодить под нее. То, что тащилось по проселочной дороге ему навстречу, еще издали скрипело плохо смазанными осями, сопело и фыркало мордами парной запряжки волов и ругалось возчиком. Возчик в сердцах даже замахнулся на клирика кнутом -- и брат Аглеспи попятился не в испуге, но в изумлении. Ведь тот рассмотрел, конечно, долгополое одеяние!. Значит, счел себя вправе хлестнуть, невзирая на это. Рядом с ним на передке тоже сидел человек в облачении клирика -- может, как раз потому... Правда, именно тот клирик жестом остановил кнутовой взмах. А затем смиренно приветствовал идущего встречно собрата. ...Брат Аглеспи обошел их, толком даже не задумавшись, кто они такие -- тело само привычно выполнило краткую церемонию ответного приветствия. Лишь потом спохватился, оборачиваясь. Воз, скрипя под грузом, тащился в направлении поляны Дерева, то есть торжища. И теперь груз -- а это были дрова, поверху прикрытые несколькими увязками хвороста -- полностью закрывал сидящих на передке. Да еще трепетал на ветру флажок, укрепленный поверх груза. Он был белый, из неокрашенного полотна, лишенный всех и всяческих мирских знаков -- стало быть, указывал на церковную собственность. И так нетрудно догадаться, увидев рядом с возницей человека в рясе. Телега ехала со стороны деревни Дерева. Уж, конечно, не дрова продавать направлялись оттуда люди приора -- в такую рань и такую даль. Но брат Аглеспи покамест лишь зацепился за встречных взглядом и отчасти даже мыслью -- как цепляются за репейчатый стебель. И, миновав их, выбросил из своих мыслей -- именно так, как отцепляют и сбрасывают репей, вкогтившийся в полу рясы. В точности так. То есть -- оставив в ткани сколько-то его крючьев-якорьцов. Потом, чтоб уж ничто не напоминало о репьях, ткань надо будет вычистить, на сей раз обращая внимание на каждый зацеп. Но сейчас -- сейчас у него другие мысли были... - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ "Если слепой идет в сторону пропасти, то любой человек, достойный такого наименования, попытается предупредить его или указать ему иной путь". Это -- очередной мой довод. Неплохо сказано, правда? Однако мой оппонент возразил, сказав, что предупреждающим при этом могут двигать разные мотивы, да и сами предупреждающие различны. -- Может быть, это -- сказал он, -- благочестивый клирик, который воистину знает иной, лучший путь. Это может быть вор, который намеревается слепого обокрасть -- ведь не сумеет он сделать этого, рушась вместе с обкрадываемым в пропасть... (При упоминании о воре собеседник мой снова замялся на мгновенье. И я, Сосредоточившись, понял, почему). ...Это, наконец, может быть человек непонимающий и ограниченный, который вместо пропасти указывает слепому дорогу в чащу, полную волчьих ям и ядовитых змей. (Да уж не без того, пожалуй... Какой бы путь не выбрали ОНИ, если сумеют и захотят избежать пропасти -- змей и ям на том пути будет вдосталь). Смутил он меня. Смутил и я его, сказав -- вроде бы без связи с предыдущим, но я уже понял: он поймет -- что на вершину можно взойти разными тропами. Он действительно понял -- то есть уловил смысл. Однако, смысл этот был им отторгнут словесно, да и на верхнем уровне сознания; но вот глубинные слои смутились. - - - - - О Враге известно: он -- изощренный логик; но не дано ему побеждать в диспуте тех, кто тверд в Ученьи. Отсюда идет высокая ценность искусства диспута. Это, если уж быть совсем честным -- единственное, что приходится по-настоящему ИЗУЧАТЬ всем служителям Единого: юным послушникам, седовласо-лысым приорам, наставникам пастырских академий и бродячим клирикам, пасущим души непосредственно. Брату Аглеспи, само собой, это искусство тоже не было безызвестно. Он, правда, в жизни не участвовал в схоластических дискуссиях высшего ранга, и глубины обсуждения, допустим, такой вот темы: "Когда Единый диктовал Пророку Его первый том Пятикнижья, сиречь книгу "Гобба" -- предстали ли уже пред Его внутренним взором оставшиеся четыре тома во всей их величественно завершенной целостности, либо же сотворение их вершилось по мере того, как Он изрекал, а Его Пророк записывал изреченное?" могли оказаться для него труднодоступными. Но как вершить словесный поединок с бродячими проповедниками -- это он знал; и умел без лишней злобы показать пред собравшейся толпой, что те не только верой, но и разумением немощны. Сейчас, правда, получился не публичный диспут (не было публики-то! Он сам же и позаботился, чтоб не при публике такие разговоры вести!), а... . Именно разговор, пожалуй. Беседа. Собственно, брат-клирик не очень знал, какой ей быть, беседе. Не имел такого опыта. Очень плохо это могло завершиться, прежде всего -- для проповедника. Если он, несломленный, вздумает задержаться здесь в нынешнюю пору... А это пора выездных инспекций: как же иначе рядовой брат-клирик смог бы отчитаться перед приором о своем грехопадении почти сразу после грехопадения -- в обычных-то обстоятельствах ему в резиденцию приора и попасть не просто, до нее неделя пешей ходьбы... Ну ладно -- здесь; здесь еще куда ни шло -- деревня глухая... А вот, к примеру, в... Но как-то так сложилась у них эта... беседа, что даже такие мысли не могли повлиять на ее суть. И когда брат Аглеспи во убеждение процитировал строку из "Комментариев" ("Воистину сказано -- бойся того, кто скажет "Я знаю, как надо!") -- он сделал это лишь потому, что данная строка соответствовала его мыслям и его чувствам. Только поэтому. Вдруг очень важно ему показалось убедить, именно убедить этого... А э т о т в ответ лишь усмехнулся. Не зло, однако и доброты не было видно в его усмешке. -- А было ли сказано бояться того, кто знает, как НЕ надо? -- спросил он. И, когда клирик промедлил, выискивая ответ -- продолжил: -- Так вот, НЕ НАДО -- т а к! И сделал какой-то жест, словно охватывающий все окрест: весь мир, брата Аглеспи, кажется, даже и... - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ ...и себя самого. Но на этом разговор еще не завершился. ...Очередной образ, к которому прибегнул я, убеждая (отчего-то мне вдруг стало очень важно его убедить) -- лекарь, вынужденный отнять человеку ногу, пораженную гангреной; здешний уровень целительства уже -- и еще -- делает возможным такие сравнения. Но это сравнение тоже не совсем достигло цели. Во-первых, болезни можно лечить и святой силой, как то бывало в минувшем и бывает даже ныне даровано подлинным праведникам (и вот тут оппонент замялся вовсе не на миг). А во-вторых, он, как смиренный клирик, остерегся применить этот принцип в глобальном масштабе: "кому судить, кто -- и что -- есть гангрена? А живосечение проводить -- где? Лекарь-то по здоровой плоти проводит, греха не боясь!" Тут собеседник уж никак не мог смутить либо остеречь меня дополнительно -- я и до того был смущен, и без его слов остерегаюсь. Некоторое время еще смогу позволить себе бездейственно поостерегаться. Но время -- идет, оно здесь только и делает, дрянь такая, что идет, причем, три кольца ему на палец, исключительно в одном направлении. А точки приложения сил все нет. Даже мой нынешний собеседник -- не есть такая точка. Хотя кое для чего он, безусловно, годится. Мяу полное и беспросветное. ...Напоследок (мы как-то оба разом надумали прекратить беседу, осознав, что нужного эффекта она не принесет), он мне прямо сказал, где именно он мне н е с о в е т у е т появляться. По крайней мере, ближайшие недели полторы. И сказал, почему именно (наивно полагая, что я, может быть, этого не понял до сих пор). "Если мы встретимся даже т а м -- мы, наверно, все-таки сумеем поговорить, как сейчас. Хотя т а м мне будет это куда труднее и я буду благодарен вам, любезный, если вы избавите меня от такого испытания, -- (а себя -- понятно от чего; нет, этого он не сказал, даже и подумал не совсем так -- это я додумываю), -- НО СЕЙЧАС, любезный, вы и вовсе можете наткнуться на тех, с кем не поговоришь..." Что ж, это, по здешним меркам, поступок. ...Но увидев меня снова, он уже не стал ни говорить со мной, ни предостерегать. Даже не подошел. 3 Что можно сказать? Этот глупец (да, глупец!) сам выбрал свою судьбу. Он -- зрячий. И дорогу в пропасть избрал, хорошо ее рассмотрев. (Ох, какой глупец!) Конечно, там были люди приора. А приор -- суров. То есть к брату Аглеспи он, вне всяких сомнений, проявил недавно полную меру милосердия, но... Но (будь честным, брат-клирик!) на то имелись особые причины. Никто, брат-клирик, никто не намерен дарить тебе огненную, жертвенную славу мученической погибели; и, напротив, все предпочтут твое возвращение в лоно -- тем более, что ты и не покидал его. Понимаешь -- все. Включая и тебя самого. Будь же, наконец, честен сам с собой, брат-клирик! Кто еще с тобой будет честен... А вот с проповедниками, стоящими вне клира, приор воистину суров. И ересь в их речах он чует за десять лиг против ветра во время грозы с градом. Чует еще прежде, чем потенциальный ересиарх успевает произнести первое слово. Впрочем, слово это произнести ему, конечно, дают. Иногда даже заставляют. Того же, который ныне проповедует близ торговых рядов -- его заставлять явно нужды нет. Сам рвется быть услышанным. Если тень покрыла Низменные нивы... Что-что?! Для веселья было поводов крайне мало, но брат Аглеспи помимо воли улыбнулся: вспоминая темные, смутные речи незнакомца (так, кстати, и не спросил его имени), он вдруг неосознанно начал излагать их в стихотворной форме. Давненько он в последний раз стихотворствовал... А недолго и вспомнить: каноническое стихосложение, вообще говоря, довольно простое дело. Размер -- установлен, несколько вариантов рифмо-ритмического "скелета" тоже в памяти сохранились (такое, раз как следует выучив, не забывают) -- знай только наращивай вокруг всего этого "мясо" конкретной темы. Если имеется навык. А навык такой тоже не утрачивается: слабеет разве что... Если тень покрыла Низменные нивы -- Ночи быстрокрылой Надо ждать наплыва. Если ж выси горные Пеленою черною Скрыты в грозном мраке -- Зримы в том явлении Светопреставления Истинные знаки. Ну, что-то в таком роде. Впрочем, тот изъяснялся не столь округло-благопристойными словесами, с меньшей долей назидательности, зато с большим -- угрозы: Округ, прежде великий, Низвергнут свирепостью дикой -- Пал, и во прахе поник Прежде сиятельный лик! Округ, прежде державный, Увенчанный славою давней, Нынче заглохнет меж трав, Пастбищем пастырям став! Еще того не лучше... А можно так: округ, сильный почетом, всей доблести бывший оплотом... или -- не ведавший счета щедротам... бравший... бравший с земель и с вод лучший, прекраснейший плод!.. А дальше -- выжег тебя, низлетев, рока стремительный гнев; либо -- лучшая пленным судьба: смерть -- вызволенье... вызволенье раба! М-да. Видно, сие мясо не от той дичи, которой скелет школяры изучали. ...Если бы брат Аглеспи эти строки записывал -- можно бы сказать: кто-то словно толкнул его под руку. Но под мысль не толкнешь. Вдруг сменился ритм. Право слово, как-то сам собой исхитрился: В мировых окраинах прозвенев осою, Саранча надвинулась черной полосою, Выкосила пастбища смертною косою, Жалами бессчетными изготовясь к бою. Клирик вздрогнул. А потом утешил себя, что вот, мол, по всему и видно: давно он не стихотворствовал (с годов школярских, послушнических) -- оттого ныне в его строках смысл теряется вовсе. Впрочем и в нерифмованных речах проповедника со смыслом было плохо. Может быть, столь замутнены они даже и с умыслом. Труднопостигаемость речей сослужила добрую службу великому множеству проповедников. Но это -- если не проявит суровости иерарх, расследующий меру их вины. - - - - - ...О том, что приор суров (хотя и скромен), брат Аглеспи узнал, будучи еще "младшим братом" -- послушником. А приор, отец Гальто -- с в я т о й о т е ц Гальто -- уже тогда был приором. Когда он, совершая очередной объезд, прибыл в их епархию, весь тамошний клир прямо-таки встал на уши. Причем старшие клирики стояли, разумеется, на ушах у младших, а послушникам, бедным, вовсе тяжело пришлось: нет младше них в иерархии. Прямо же на территории того аббатства, которое приор избрал временной (на один день) резиденцией, вообще Единый весть что творилось. Сам настоятель не счел зазорным обратиться с просьбой к местному владетелю, чтоб тот изволил прислать замкового мага -- обескрысивающего заклинания для. Заново штукатурили спальные покои (об однодневной остановке святого отца сообщено было, разумеется, где-то за неделю) и меняли изветшавший настил мостков. Кажется, даже слегка пожухшую траву в зеленый цвет красили приезда столь видного иерарха ради, только что не небо -- в голубой. Самое интересное, что иерархические звания "приор" и "настоятель", в общем-то, есть синонимы. Но скажи об этом настоятелю -- обхохочешься. То есть как раз не до смеха будет тебе, особенно если ты лишь послушник. Однако даже послушники и даже в окраинных епархиях отлично знали дистанцию между настоятелем рядового аббатства и инспектором, входящим в иерархию высшего круга -- каково бы ни было формальное соотношение их рангов. ...А всего-то и дел было: распахнуть перед прибывшими (отец Гальто, разумеется, в инспекционные объезды отправлялся со свитой) ворота и провести к месту отдохновения. Ну, потом еще, ко времени всенощной, отрядить одного из мальчиков-служек, чтоб тот внес в покои приора молитвенную свечу; не оттого, что кто-либо из свиты не мог ее поднести -- просто уж так заведено. Их, мальчиков -- "младших братьев" -- по этому случаю муштровали особо: как держаться, как постучать (трижды, негромко, костяшками согнутых перстов), что ответить, когда отец Гальто, услышав стук, спросит: "Кто здесь?" Это, собственно, и было камнем преткновения: по всем правилам, ответ должен бы звучать так: "Это мальчик, святой отец". Но, поскольку -- как им разъяснили -- брат-приор скромен (хотя и суров), не будет грехом и такой ответ: "Это мальчик, отец мой". Голосом тихим, смиренным, но внятным; при том -- трепещущим от благоговения. Свечу выпало вносить как раз Аглеспи. Вообще говоря, он "мальчиком" тогда был не возрастом, а ученическим положением (хотя, конечно, был молод -- где-то вдвое моложе, чем ныне): его послушнический путь начался позже, чем то обычно бывает, и продлился дольше. Но подлинные мальчики из послушников были уже до того запуганы, что на них братья-наставники заопасались полагаться. (Потом Аглеспи простыми и ясными словами объяснили, какова была у мальчишек д о п о л н и т е л ь н а я причина для опасений оказаться средь ночи в опочивальне отца Гальто, хоть бы и с молитвенной свечой). Однако он, хоть и внешне держал себя в руках, тоже был напуган преизрядно: уши ему истоптали не меньше, чем младшим его сотоварищам. Оттого, подойдя перед часом всенощной молитвы к дверям покоев, постучал он, как его и научили -- троекратно, но отчего-то не согнутыми перстами, а кулаком, по-хозяйски. И в ответ на произнесенное дрожащим голосом: "Кто здесь?", от страха и смущения перепутав все, вдруг проговорил голосом прямо-таки громовым (да еще как бы со снисходительной покровительностью): "Это святой отец, мой мальчик!" И замер, полумертвый. Ответа, позволяющего войти, из-за двери не донеслось (только послышался какой-то шорох) -- и послушник, рассудив, что остаться после всего содеянного в коридоре, лишив приора молитвенной свечи, будет уж совсем дурно, вошел без позволения. Вошел, держа эту свечу перед собой, будто щит. Как ни странно, святого отца Гальто он в опочивальне не увидел. Обстановка спальных покоев была достаточно скудной (что ни говори, все же обитель клирика), кроме нескольких лавок, малых ларцов и молитвенного столика -- только кровать, правда, обширная, на резных стойках, с грудой пуховиков и покрывалом, свешивающимся до пола. Сейчас край его чуть заметно колыхался. По этому и по едва слышным шорохам, а в основном оттого, что больше отцу Гальто деться было просто некуда, Аглеспи заключил, что тот не иначе как укрылся под кроватью. Ну, стоять столбом послушнику в любом случае не надлежало. Примостив свечу на молитвенном столике, он на цыпочках оставил спальню; и дверь за собой закрыл беззвучно. ...Утром он ждал для себя полную меру положенных неприятностей (и еще дюжину раз по столько). Не дождался вовсе ничего. Лишь много времени спустя понял: о т а к о м младшим по иерархии собратьям не рассказывают. Старшим -- тем более. А равных в иерархии, вообще говоря, не бывает. Разве что послушники статусом равны друг между другом; да и то -- лишь статусом... - - - - - Именно по его нынешнему статусу, брату Аглеспи вновь надлежало благочестиво ужаснуться: не столь греховности воспоминаний (греха в том поступке, вообще говоря,не было согласно догмату) -- но скорее своему тогдашнему, а частью и нынешнему, духовному несовершенству. Это несовершенство, малость свою и слабость, он и вправду сейчас обозрел без пристрастия; но при том вновь улыбнулся, вспомнив школярские годы. Молодость -- она и для клирика молодость, пусть он даже и отринул ее мирские проявления. Хотя ведь именно в ту пору, казалось, особенно не до смеха. ...С кровью, в жилах трепетных бьющейся несносно, Ты с вечерни -- к ужину: и не в пост, а постно, Искренне завидуя поднебесной птице, Что могла б хоть зернышком с нами поделиться. Этой пищи праведной под нетяжким грузом Ты встаешь от трапезы с неспокойным пузом И с зубовным скрежетом, с ужасом во взоре Должен постные псалмы голосить в миноре. Слыша это пение, брат-приор уставший Набивает свой живот овощем и кашей, В котелке немаленьком булькающей звучно В знак, что в жизни у него все благополучно... Тут брат Аглеспи мало того, что улыбнулся -- даже в открытую хохотнул (хотя вот это -- уж безусловно грех: нигде не сказано, чтоб Единый смеялся, диктуя, или Пророк, записывая). Нет, не он сочинял эти строки, и не об отце Гальто: сие есть старая школярская песня, ей уж несколько сот лет. Она, конечно, и отцу Гальто ведома: был же он школяром... Тут брат-клирик задумался было -- как бы в порядке диспута с самим собой -- когда же именно школярский зов голодного брюха сменяется зовом духа, сиречь высшими ценностями: в день ли формального принесения обетов или, может, до того... после... вместо... Против всех ожиданий, этот вопрос, мало того, что не праздный, оказался и непростым. Так что брат Аглеспи пришел единственно к такому выводу, что на суд приора он данный вопрос выносить не станет. Опять же: ведь и не собирался-то! А зачем он вообще идет туда, куда идет сейчас? Ну... много зачем. Самые разные причины можно отыскать. А все-таки? - - - - - ...И вновь глаза уловили приветствие, которым принято обмениваться меж собратьями по клиру, а тело привычно выполнило полагающийся ритуал ответа (ладони сложены перед грудью, голова склонена смиренно), не нуждаясь для того в водительстве рассудка. К тому же оно -- тело -- на сей раз вовремя убралось с дороги, по которой навстречу ехали всадники, один из них -- в рясе. Как в прошлый раз, когда едва не угодил под воловью запряжку, брат Аглеспи сперва вернулся на дорогу и даже сделал по ней несколько шагов в прежнем направлении. Только после этого спохватился осознанно глянуть вслед проезжим. Их было трое. Впереди ехал тот, с кем он только что обменялся приветствием клириков. Теперь лица было не рассмотреть -- но, кажется, брат Аглеспи, приветствуя, счел конного клирика знакомым. Конечно -- тот должен был попасться ему на глаза, будучи в нынешней свите приора. Да, из духовной свиты приора этот брат, откуда же еще -- раз он едет со стороны деревни Дерева, где приор на время инспекции и остановился. Знать бы: при отце Гальто можно ли именовать деревню этим ее прежним названием? Как-то прежде не получилось услышать его о том мнение, а спрашивать -- чревато... Но он, наверно, считает, что это наименование дано в честь Священного Древа. А ведь, между прочим, навряд ли, скорее то было дерево обожественное, почитаемое здешней округой; сельчане же были его хранителями. То самое дерево, пень которого до сих пор глыбой торчит меж ярморочными прилавками. Вслед за клириком приорской свиты крупной рысью едут двое стражников в полном снаряжении: латные нагрудники, открытые шлемы, у правого стремени каждого -- длинная пика... Флажки трепещут на древках этих пик, цвета они -- древка и флажки -- белого и лишены каких-либо геральдических символов. А едут эти трое... по направлению к торжищу едут, больше некуда. К поляне Дерева из деревни Дерева. "Что-то всем им на торжище дело есть. То -- воз нагруженный, то -- клирик при эскорте..." Нагруженный. Дровами. И он, воз, медленный на ходу, влекомый парой волов, отправился в путь много раньше. А прибудет... так... прибудет -- одновременно с конными. Брат Аглеспи встал, будто вкопанный; будто привязанный к костровому столбу. Некоторое время он стоял, пытаясь обнаружить какую-нибудь ошибку: в намереньях едущих, или в собственном расчете сроков. Увы, ошибка не обнаруживалась. Протяженность всех окрестных путей брат Аглеспи знал в точности, сам их шагами не раз и не десять вымерял. Что возчики и всадники доберутся к торжищу единовременно -- в том сомнения отсутствовали. Так же, как не имелось у брата Аглеспи сомнений: деревня Дерева, бывшая целью его пути, за ближайшим холмом. Скорым шагом до нее четверть часа, обычным -- четверть с четвертью. И так получается, что для него этот оборот событий -- наилучший. Никто и не задастся вопросом, для чего он шел в приорскую резиденцию: теперь это будет очень даже понятно, да и похвально, даром что его, выходит, опередили -- ну так ведь он пеш, в полном согласии со своим иерархическим статусом. Там же, где все произойдет -- как раз там его и не будет, когда ЭТО произойдет. Опять-таки по самой что ни на есть понятной причине. Никому и в голову не придет его обвинить... Да вообще -- в чем обвинять-то? Он повернулся и пошел обратно -- туда, откуда держал путь. Шел он именно скорым шагом, быстрым шагом опытных ходоков. Но при этом твердо знал: ему, пешему, вовремя к месту не поспеть. И в самом деле не поспеть. И пересекается дыхание, и сердце злобно молотит по ребрам изнутри -- это, оказывается, он перешел на бег; бесцельно перешел, потому что даже бегом ему не поспеть вовремя... - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ До чего же красив огонь. Пожалуй, это самое красивое, что есть в этом Мире. Он -- целостен, он -- совершенен и завершен в своем конечном непостоянстве; остальное здесь лишь стремится к такой степени совершенства. Сперва пламя охватывает внешний контур -- и по периметру прозрачным четырехугольником поднимаются, струясь, голубовато-алые огневые стены. Мощность пламени пока еще невелика. Дым мешает зрителям. Убираю дым. Пламя. Теперь оно уже не струится: полотно огня, набравшее силу, приобретает почти вещественную плотность. В нем начинает проступать белый оттенок. Ветер дыбит зрителям волосы, срывает плащи и шапки, чуть ли не валит с ног: это воздух устремляется к костру и ввысь от него. По-прежнему убираю дым, иначе резко ухудшится видимость. Пламя все еще распространяется главным образом по периметру. Но теперь о правильном четырехугольнике нет и речи: это вращающийся огненный столб, пламенный вихрь, огневорот высотой в несколько человеческих ростов. Все больше в нем доля чистого, белого огня. Он почти прозрачен. Кажется, так не должно быть, исходя из свойств используемого топлива. Проверяю... Точно. Должно быть не совсем так. Исходная структура материала слегка "подправлена": наверно, для создания большего эффекта. И, видимо, при помощи того, что здесь называется "магия". Священнослужителям, между прочим, такое не разрешено. Даже для увеличения зрелищности мероприятия. Интересно. Надлежит обдумать. Не сейчас. Вот-вот вспыхнет весь костер, включая и среднюю часть его многоярусной сложной конструкции. Но там дрова сырые и, хотя страшный жар уже подсушил их, они пока лишь дымятся -- а дым я убираю. Глазами я слежу за толпой, поэтому кисет и трубку с курительным зельем у пояса отыскиваю на ощупь. Без спешки развязываю кисет, набиваю трубку. Наклонившись (верхнее из веревочных колец уже пережжено языками пламени, порой дотягивающимися до столба), пальцами беру с хорошо разгоревшейся части кострового помоста уголь для раскуривания. Затягиваюсь. Пускаю клуб дыма. Это сейчас единственный дым над костром. Шлаки сгорают на периферии -- как эмоции; а осевая линия главного контура синхронизирована с расцветкой чистого пламени по центру. Неудивительно, что огонь считают символом очищения. За каждым моим движением следят многие, но внимательней всего -- двое из тех троих, что организовали эту церемонию. Прежде всего, конечно, сам священнослужитель. Руки его молитвенно сложены, а взгляд смиренно опущен -- но так, чтобы не пропустить чего. Сейчас его сознание понемногу освобождается от пелены высокомерной скуки, которой оно было опутано вплоть до последних минут. Даже ведя со мной положенный диспут (пока те, кто прибыл на телеге, сгружали дрова), он был во власти этого чувства. Его ничто не удивляло; даже когда я, все еще ведя с ним беседу, сам взошел на образованный дровами помост и начал -- опять-таки не прерывая течения диспута -- вместе со слегка опешившим служкой укладывать последний ярус... Так вот, даже тогда священнослужитель соизволил кивнуть не удивленно, а скорее с удовлетворением, понимающе. Мол, правильно оцениваешь ситуацию, ди'нель; молодец, что не задаешь себе и нам лишних хлопот, ди'нель; так держать, дин'нель. Ди'нель... Единственное, что все-таки вызывало у священнослужителя удивление -- это та поспешность, с которой вышестоящий иерарх отправил его сюда. "Пока, -- сказал иерарх, -- ЭТОТ не смутил неокрепшие души простого люда злонамеренным творением чудес". В среде клириков магические фокусы "чудесами" не называют, слово это -- для деяний, производимых силой Веры. Предположить незнание иерарха в таком вопросе священнослужитель не мог, предположить иронию, хоть малый намек на нее -- не мог тем более. Поэтому его предположения свелись к одной-единственной фразе (мысленной): "Совсем из ума выжил папаша!" Термины "папаша" и "отец", насколько я понимаю, хотя и близки по смыслу, но различаются в деталях. Скучающий священнослужитель священно служил уже многие годы, по его представлениям -- чуть ли не вечность; лет семь. Повидал, по его представлениям, многое. Практически все, по его представлениям. И потому твердо знал: ч у д е с -- не бывает. ...Сейчас он, похоже, был готов вот-вот отказаться от этой своей уверенности. А один из прибывших с ним стражников -- тот, что смотрит сейчас на костер -- службу нес, по его собственным представлениям, всего ничего: лет с дюжину ("Мне до вспомоществония по дряхлости служить еще, как медному шлему..."). Бывал он при разных клириках, в разных епархиях и видел действительно немало всякого-разного, в том числе и чудо силой Веры (один раз -- и сотворивший его святой отец столь перепугался, содеяв невиданное, что сам на весь остаток жизни вслух зарекся вкладывать в молитву столько чувств и его, стражника, вынудил о произошедшем помалкивать). Правда, стражник и эффектные деяния сильных магов называл чудесами. На таких магов с пиками, вдвоем, пускай дураки выходят (даже если противомагический амулет наденешь). Но он, стражник, был непоколебимо уверен: сегодня его копью найдется лишь одна работа -- служить древком для флажка. Сам он, стражник, будет, соответственно, только держальной подставкой этому древку. Потому что н а с т о я щ и м магом этот ди'нель быть вовсе никак не мог. Настоящего мага -- его за лигу видно. И вообще, такие маги (особенно если боевая магия им по силам) на ярмарках гроши не сшибают, тем более проповедями: они -- в столицах, они -- при сильных покровителях, владетельных лордах, они в этих, как их... университетах, да. Даже самые слабые из настоящих магов -- то есть те, на которых все-таки не выйдешь "вдвоем, с копьем" -- в силах вырвать у судьбы достаточно привлекательную, по меркам стражника, участь. Уж самое меньшее -- так это распорядителями в престижных магических лавках бывают они. Если кто и до этого уровня не дорос -- стало быть, он не настоящий. А и настоящему нечего с костром шутить! ...Таковы были убеждения стражника. И сейчас он тоже был почти готов отказаться от них. А третий стражник вообще за тем, что происходит на костре, не следил. Он тоже повидал многое. И давно уже пришел к выводу: ни один из тех, над кем вершится правосудие, не стоит того, чтоб ему уделять внимание. Разве если потребуется смирять брыкающегося... Но такое случалось от силы пару раз. А так -- не стоит. Кажется, и он сейчас готовился эту уверенность потерять. На костер он все еще и не глянул -- но глядел на толпу. А толпа замерла в недоумении. Пока что -- только в недоумении... Стоп! Мне ведь давно уже пора начать гореть! Ну, недавно. Еще чудес мне не хватало; вот только этого и недоставало для полного счастья. Мяу. ...Челюсть священнослужителя отвисает до груди -- и трубка с курительным зельем (между прочим, запретным для клириков) выпадает изо рта. Впрочем, она успевает лишь начать падение, когда меня уже нет там, где я только что был. ...А собравшаяся вокруг места сожжения толпа разом выдохнула, увидев, как в этот миг, наконец, вспыхнул весь костровой помост и гудящий алый сполох поглотил все. И сквозь дымно-багровое марево стало невозможным рассмотреть центральный столб и человеческое тело возле него, если оно еще было там... Оно, впрочем, там было. Зачем я, уходя, буду его с собой тащить? - - - - - Мяу. Слишком возбужден народ, слишком, слишком... Можно сказать даже, что это возбуждение (усиленное еще и некой толикой страха) равнозначно физиологической перестройке коллективного организма. Это, кстати, может быть использовано в нужных целях. Теперь я, наконец, понял, отчего "Трактат..." -- "Трактат о Великом Мяу" придает такое важное значение главной отрицательной роли. Вернее, даже не "понял", а осознал до конца. Но чудотворцем я не буду, нет уж, нет уж. Хватит того, что я богом успел побывать -- по ту сторону Железных гор, во время попытки номер два. Конец. Конец попытки номер шесть. - - - - - А огонь и в самом деле красив. VII. ПРИНЦ 1 ...Обе птицы выпорхнули из-за прутяной мишени одновременно иначе, собственно, и не могло быть. Мелко трепеща крыльями, взмыли ввысь и в стороны, будто намереваясь прописать в воздухе великолепно симметричный узор. Тетива мелодично тренькнула -- единожды. Кратко блеснув на солнце, одинокая стрела безошибочно совместила свой путь с полетом той из птиц, что взлетела слева от мишени. В бок, под крыло. Тугой, твердый звук удара -- который никогда не может издать пронзенное стрелой птичье тело. Всегда так... Обе птицы уже возвращались -- тоже одновременно: и подстреленная (стрела, несмотря на мощнейший звук соударения не растратившая даже малой толики бросковой силы, прошла насквозь и теперь увязла где-то в живой изгороди далеко отсюда) и уцелевшая, та, что взлетела справа. Это был их четвертый взлет из положенной за день полудюжины. Высшая магия, кольцо ей... А по второй птице он и не думал стрелять: с рубежа шестьдесят шагов дуплет по таким целям у него не получался. (По птицам настоящим, живым, взлетающим непредсказуемо -- тем более!) Теперь еще примерно три дюжинных доли часа придется ждать следующего их взлета. А сменный колчан лишь начат. Для того и нужна неподвижная мишень. Пять стрел, одна за другой, ударили в плетеный из прутьев щит, вонзаясь в него с гораздо менее отчетливым звуком, чем при встрече с фантомной мишенью. Ни единая из них не вышла за пределы центрального круга. После короткой паузы -- еще одна стрела. Не на точность, на силу выстрела -- и пробила угол щита насквозь, войдя до оперения и увязнув так. Большего легкий лук Маллина дать не мог. Хотя что значит -- "легкий"? Если чисто по весу -- то он сравним с турнирным копьем. Была какая-то жестокая несправедливость в том, что "лесное", охотничье оружие дружило с Маллином куда больше, чем все виды благородного вооружения, взятые совокупно. ...Следующий рубеж -- восемь дюжин шагов, сто четыре. "О, сколь несправедлива ты, судьба!" Откуда эта цитата -- Единый знает; во всяком случае, не из той книги, что сейчас лежит на переносном пюпитре у задней стены внутреннего дворика. Маллин попытался утешить себя тем, что лук -- оружие не только "лесное", но еще и древнепочитаемое, из числа непременных атрибутов Старшего Народа. Утешение получилось плохим, так как Маллин вполне ясно понимал: знает об этом чуть ли не один только он. То есть на старинных миниатюрах Старший Народ еще изображали так (и, кстати, вовсе не обязательно голубоглазо-белокуры были на них Ушедшие). Но миниатюры эти -- где? В старинных книгах. А где старинные книги? То-то и оно. Ну вот одна из них, на пюпитре. Что с того? ...Сорок четвертый шаг. Все, теперь до мишени -- как раз восемь дюжин; рубеж. Матово блестит тело лука, за два года (прежний был слабей в натяжении и короче -- под стать тогдашнему росту) отполированное прикосновениями. Левым боком к цели. Ноги друг от друга -- на расстоянии, равном длине стрелы. Выдох. ... А на "лесной стене" росписи нынешнего Рыцарского зала -- что? Вот именно. В цельнокованых латах Ушедший Народ (которых тогда не было и в помине, все знают -- или опять же он один знает это?). Даже там, где изображены охотничьи сцены -- отчего-то в руках у Старших мечи, по виду лишь на самую малость легче и уже эндаров, и охотничьи копья-рогатины. Лук загудел недовольно, как выругался. Еще до того, как стрела достигла мишени, Маллин понял: попадание будет вне пределов центрового круга. Так и вышло. Даже чуть ли не мимо щита, что с восьми дюжин шагов просто-напросто позор. Что сказал бы тар Дотмон! А вот по этому поводу -- как раз ничего, он предпочитал демонстративно отсутствовать, пока его подопечный изощряется в лучной стрельбе. Вообще Маллин вдруг понял, что не знает, каким теперь быть его отношениям с Дотмоном: долг взрастителя тот исполнил, а чтоб он продолжал наставлять столь безнадежного ученика в благородных искусствах, требуется либо его собственная на то добрая воля, либо желание Великого Герцога... Отцовское желание. Звенит тетива. Вторая стрела с этого рубежа пошла более-менее верно, но на то была именно ее добрая воля. Отслеживая ее лет, Маллин даже чуть присел, как бы помогая ей взглядом, продолжая направлять. Стрела, видимо, решила над ним сжалиться и все-таки ударила в белый круг. Но, чтоб не обольщался -- близ самого края. ...И у нынешнего фаворита, возможного героя турнира -- вроде и эндар, а при том как бы и "Старый меч" (хотя даже по декору эфеса видно, что новый)! Чуть заужен, кажется, слегка утончен по лезвию... И руны вдоль клинка -- Старые, Ушедшие... Кто знает, впрочем, какие слова из них слагаются. Во время ристаний -- уж точно не прочесть. Все, нет никаких мечей, ристаний, даже рун. Героев турнира -- тем более нет! Вдруг действительно не стало. Выдох. Левый локоть идет как идет -- а идет он правильно. Вынос руки. Тетива отошла до правого плеча, чуть заметно поскрипывая -- теперь она натянута до звона... Три стрелы пошли не то что подряд -- а почти настигая друг друга в воздухе. Как-то Маллин умудрился видеть из в полете все сразу, не рассеяв внимание. Попали ли они в круг, отчего-то стало безразлично. Впрочем -- попали. Такое с Маллином случалось редко -- но случалось, он знал странную, прозрачно-легкую сладость такого состояния... Обманутая неподвижностью, на верхний рог лука села стрекоза. Посидев некоторое время -- со слюдяным шорохом вновь сорвалась в воздух: не оттого, что лук дрогнул, но углядев какую-то мошку. Еще один выстрел -- на силу. Опять же лучник не отслеживал, куда ударит стрела, а она ударила в центр и вошла, как и при прежних силовых выстрелах, до оперения: большего и вправду не мог обеспечить этот лук, даже прутяную плетенку он пробивал насквозь, но отнюдь не навылет. Птицам взлетать еще не пора. Когда взлетят -- будет два выстрела, по обеим. К следующему рубежу (еще двадцать четыре шага, а всего -- сто двадцать, десяток дюжин, больше не позволит пространство внутреннего дворика) Маллин шел неслышно-мягкими шагами -- будто полный до краев кубок нес перед собой, боясь расплескать. Не расплескав, дошел. Как встать, как натянуть тетиву, тоже перестало иметь значение: само сделалось. Выстрел. Хрустко отвечает мишень... не мишень, а черенки стрел: белый круг истыкан ими полностью и новая легкоперая вестница ударяет по прежним, ломая им тулова. Еще один выстрел. И еще. Время! Время вылета крылатых фантомов! (А вот этого прежде, кажется, не удавалось угадывать). Отблеск солнца на дальнем, очень дальнем -- из живой изгороди -- листе. Белизна изломов стрельных древок, почти сливающаяся с цветом круга мишени. Ветра нет, но даже возникни он -- не помешает: просто потребуется н а с т о л ь к о, или в о т н а с т о л ь к о сместить прицел... Ничего этого нет. Так же нет лука и лучника. И уж совсем нет птиц, которым сейчас взлетать. ...А их и вправду, можно сказать, не оказалось. Фантомы зыбко трепетнули крыльями справа-слева от щита и лук, вдруг возникнув из небытия, даже успел поймать один из них взглядом-прицелом -- но выстрела не последовало. Потому что лучник, тоже из небытия вынырнувший лишь только что, понял: это -- не взлет, птицы исчерпались сегодня ранее обычного, они уйдут за обрез мишени, исчезнут прежде, чем домчится до них хотя бы одна стрела. Потом лучник вспомнил свое имя, а затем и все остальное. И мир вокруг стал до отвращения реален. - - - - - 2 Турнирный бой -- это... Надо знать, что это такое. Это -- тоже Служение. Ну конечно, конечно, устроитель обязан заботиться о том, чтоб участие было участникам не в тягость: гостевой двор, во-первых, да и полный комплект призов. Серебряное оголовье, понятно, деньгами не оценивается, но вот все остальное -- кони, соколы, даже призовые браслеты -- в общем, плата. Потому для устроителя турнир обходится дороже войны. Правда, если у него есть очень опытный в своем деле казначей (который при том не в ссоре с герольдмейстером -- тут надобно, чтоб они друг друга понимали по бровям), то затраты частью окупятся. Штрафы с нарушителей правил, буде такие окажутся -- а должны ведь оказаться!; половинная доля в залоговых поединках, если таковые проводятся... В конце-концов -- кони и доспехи (либо выкуп за них), которые при взаимном проигрыше, то есть, например, при обоюдном падении на поединочной джостре отходят в казну устроителя. Строго говоря, не в казну, а в "турнирный фонд" -- для будущих ристаний. Но вы же понимаете, достопочтенные... Все все понимают. Стало быть, это Ристание обойдется-таки дороже войны. И вовсе излишне вспоминать о казначее! Не будем, достопочтенные, уподобляться горожанам и купчикам, пустозвонам ажурного меча, подсчитывая частоту разных выплат или, паче того, их стоимость в золоте. Не будем! ("Кто сказал -- "мяу!"? Я понимаю, что не вы, тар!") Когда срываются в намет кони, и разгон из таков, что встречный ток воздуха вздымает тяжелые стеганые крылья турнирных попон, треплет, полощет их, будто шелковые ленты и сразу видно, кто боец, а кто, как говорится, "ездок"... Когда при соударении на семь шагов ввысь деревянной струей бьют обломки копейных рукоятей и дыбом встает мир, а острие, хоть и корончатое, чувствуешь через нагрудник спиной... Когда закружилась, брыкаясь, лошадь, и одна забота выпивает твои силы и внимание досуха: смирить, смирить ее, не дать выйти за разметочные вехи, и при том не подставиться под повторную атаку противника левым, "щитовым" боком -- справа ведь не будет он атаковать, тем более -- сзади... Когда, светлей Серебра, взлетают и звенят, перекрещиваясь, мечи... Когда грузная туша турнирной булавы с гулом обрушивается на твой шлем, и ты не знаешь -- шлем ли то гудит под ударом или этот звук уже раздается перед твоим внутренним слухом, внутри, кажется, все-таки уцелевшей головы... Когда под вечер оруженосец совлекает с тебя броню и ты будто воспаряешь -- столь воздушно-легким кажется тебе освобожденное от доспеха тело... А это все и есть Большое Ристание! Хочешь заработать почетные призы, денежный выкуп ли -- пройди через такое! И сумей восхититься им. - - - - - Строго говоря, булава по-настоящему гулко ударила в шлем лишь один раз. Тут же герольд поля, оказавшийся рядом, предупреждающе сделал отмашку жезлом -- а с трибун в негодовании закричали. Тот, кто нанес удар, явно замялся и, может быть, даже покраснел. Точно установить это трудно: ажурные мечи бывают, а вот ажурные шлемы -- нет. Надо ввести. Специально для таких вот дуболомов. Эту сентенцию выкрикнули одновременно несколько женских голосов -- с трибун и даже с балкона. А потом дамы изволили засмеяться. Пока еще не стих над полем их смех, временами прорезаемый мелодичным звоном ударов ристалищного оружия о латы -- турнир на булавах продолжался, не останавливать же его из-за прискорбной грубости одного участника -- виновный рыцарь успел вклиниться в толпу сражающихся, спеша убраться подальше от балкона. Маллин даже не успел толком рассмотреть его герб. Когда этот рыцарь, избегая повторять полузапретные удары, прокладывал себе дорогу к противоположному краю поля, по его броне несколько раз звонко тренькнули булавы со вполне разрешенной силой, но, кажется, близ верхнего предела допустимого. Однако он на то особого внимания не обратил -- и, оказавшись вдали, перестал быть различим в вихре турнирной схватки. Этот его путь возгласами возмущения благородных зрителей -- и зрительниц -- уже не сопровождался, потому что они успели разочароваться в его противнике. Тот, было свесившийся почти без сознания на шею коня, уже распрямился и, повернувшись к балкону, церемонно отсалютовал булавой -- чем сперва вызвал шквал рукоплесканий, а две или три дамы, в приступе восторга отстегнув съемные кружевные нарукавья, швырнули их вниз, на поле... По меньшей мере одно из них, изумрудно-зеленое, медленно кружась в воздухе -- столь легка была прозрачная ткань -- опустилось совсем рядом, и рыцарю ничего не стоило поймать его на лету. Но он, по-видимому, забыл, что так надлежит поступить. Так и высился неподвижным истуканом, продолжая салютовать. -- Что за гоблин! -- в сердцах произнесла с балкона леди Алисон (это было ее нарукавье). -- Не будьте к нему так строги, сестра, -- возразила ее соседка по балкону. -- Должно быть, шлем этого достойного рыцаря от удара пострадал гораздо меньше, чем его, шлема, содержимое... Рыцарь, о котором шла речь, все еще салютовал балкону своим турнирным оружием, но теперь в позе его проявилась определенная неуверенность. Он словно заподозрил, что поступает не совсем так, как нужно. Леди Алисон высказалась в том духе, что, мол, и нечего вздымать свою булаву торчмя, если не можешь достойно завершить то, что начал. Фраза эта была откровенно двусмысленной -- и дамы понимающе засмеялись. - - - - - Маллин второй смысл тоже уловил -- с некоторым смущением -- но его отчего-то вдруг больше смутило уподобление рыцаря гоблину. Что-то тут крылось, погребенное в наносах воспоминаний; что-то большее, чем просто неподвижная истуканистость позы. Решил -- должно быть, это горечь неудачи так напоминает о себе. Мол, даже своего личного Гоблина-тренажер к совершеннолетию одолевать не научился, а туда же -- о турнирных бойцах выносить премудрые суждения! Так он ведь, кажется, таких суждений не выносил... Вот и не надо. Все равно тебе, тар Маллин, только что нарожденный, далеко до последнего из тех, кто сейчас добывает славу на ристалищном поле. Далеко не статусом -- сутью. Да и статус твой, тар Маллин, принц Маллин... Все это понимают. Вот и ты пойми. - - - - - -- Жаль, достопочтенный Кармер сегодня не на поле... -- сказала леди Алисон с совсем уж особенным выражением. И все ее соседки тут же согласились: о, да! Воистину, жаль!! - - - - - Рыцарь Кармер, о котором ранее и не слышали, имел наглость -- или несчастье -- лишить их возможности созерцать ныне на поле Харлуана, барона Паннат. А тот, хотя стараниями Кармера и выбыл на раннем этапе, успел стать кандидатом в фавориты. И не только из-за обета, с которым он вышел на ристание... Сразу после общей джостры к барону явилась настоящая делегация от достойнейших дам герцогства, которые прямо-таки умоляли его не подвергать более опасности свою десницу, ставшую столь драгоценной для их сердец. Тар Харлуан, разумеется, дамам отказать не мог. Но, принеся такой обет, от него он тоже не мог отказаться. Во всяком случае -- сразу. Отвечая на эту волну просьб он дал согласие выступить в первом туре поединочной джостры, надев латную перчатку. И в этой, по-прежнему неполной броне успешно свалил своего противника, выбросивши его из седла на длину копья. Восторг был полнейший. Нарукавьев с трибун барону было брошено столько, что (как кто-то пошутил), надень он их все на правую руку -- окажется она защищена вдвое более надежно, чем то позволяет турнирный доспех. Уж разумеется, по завершении тура к шатру барона Паннат изволила пожаловать очередная делегация. Умоляли его до позднего вечера; нет, впрочем, уверенности, что иные из дам не задержались и долее того... Как и ожидалось, отчасти вняв их мольбам, на следующий день тар Харлуан выехал с рукой, закованной в сталь до локтя. И опять же одержал победу. ...А еще через день (и через ночь!) достопочтенный Харлуан явился на очередной тур -- это была так называемая "схватка в высоких седлах" -- с правой рукой, защищенной до самого плеча, но не включая оное. Без сомнений, раковину наплечника барон намеревался присоединить к доспеху (таким образом сделав его, наконец, полным) на следующий день, уступив очередным просьбам. Этих просьб ему не довелось услышать: во время "поединка высоких седел" рыцарь Кармер угодил барону именно в плечо. Тупым копьем, вскользь; отнюдь не нанеся серьезной травмы, что вы, достопочтенные! Но в следующих турах нынешнего Ристания барону, увы, уже не участвовать. Никто из герольдов даже слова не сказал: формально тар Кармер был в своем праве -- да он, может, и не намеревался разить в открытое плечо: скользнуло копье по кирасе, долго ли... Но герольды, видимо, были единственными, кто сумел такое проигнорировать, "Варвар!" -- со всех сторон кричали Кармеру. "Вор! Ты украл чужую победу!" -- кричали ему. И еще ему кричали так: "Подожди два дня!" Через два дня должен был проходить турнир на булавах... - - - - - По неписанным, но именно потому особо строгим правилам (в данном случае их не игнорируют и герольды) во время этого турнира, удары полагается наносить с дозированной силой. Сила эта без труда определяется по звону -- разумеется, звону брони; если предварительно не достигнута иная договоренность -- в диапазоне он "звона мелодичного" до "звона гулкого". Это все самые что ни на есть четкие понятия, они доступны тренированному слуху герольдов и искушенных зрителей. И зрительниц. Маллин себя в таких вопросах считать искушенным оснований не имел, но вообще-то звуковые тона распознавал прилично. И без труда понял, чем было вызвано недавнее возмущение: турнирное оружие ударилось о шлем со "звоном, гулким в высшей степени", на переходе в категорию "лязг". - - - - - Так уж повелось, что во время турнира на булавах в полную силу бьют лишь нарушителя рыцарского кодекса. Такого, что нарушил его именно на этих ристаниях в ходе одного из прошлых туров -- закоренелого нарушителя и к ристаниям не допустят вовсе. В полную силу -- и пока герольдмейстер не подаст воспрещающий сигнал. А тот, как правило, не торопится. Кроме того, атакуют нарушителя группой. Чуть ли не все участники турнира смыкаются над ним, словно во время игры в мяч -- только на сей раз раз мяч этот закован в доспехи, вооружен и может отбиваться... какое-то время. Тут обходится даже без сговора: "игроки" о нарушении знают, оно ведь происходило у них на виду -- и о том, что пришло время "поиграть в мяч", все угадывают с полувзгляда. И с полузвука. А что ж тут поделаешь. Преступителей кодекса нужно воспитывать, как без этого... Звон (вернее, л я з г) во время таких воспитательных мероприятий стоит -- хоть уши затыкай: бить стараются, конечно, по броне, иначе просто убийство выйдет, право слово. - - - - - Турнирная булава хоть и не имеет металлического навершья -- но, надо сказать, это штука прочная и тяжелая, режут ее из твердых пород дерева. Когда Маллин только приступал к изучению благородных искусств тар Дотмон как-то подвел его к оружейной стойке, где, наряду с прочим, были и такие булавы. К одной из них Маллин потянулся было двумя руками -- но наставник пояснил, что это оружие одноручное. Исхитрившись, наконец, поднять булаву, как и требовалось, одной рукой ("Вот здесь, за самый конец рукоятки, нет, нет, не сжимай, и не всей ладонью -- основная нагрузка на большой и указательный пальцы...") Маллин потом долго хромал на обе ноги -- потому как сразу уронил. С тех пор, наверно, и стало все ясно. И наставнику, и ученику, и всем прочим. - - - - - ...Само собой, доспех преступителя по окончании "м я ч е в о й игры" выглядит примерно так же, как его содержимое. То есть оба они ВЕСЬМА помяты и нуждаются в серьезной починке. На то и турнир. Даже при самой что ни на есть безупречно проведенной, например, поединочной джостре бывают случаи, когда слетев с коня -- костей не соберешь... (На нынешнем Большом Ристании такого не было, к счастью). ...А во время турнира "один против шеренги" без тяжких ран, даже смертных случаев и вовсе не обойтись, при наиточнейшем соблюдении правил. (Потому и не будет его в ходе нынешнего Большого Ристания, наверно). - - - - - В общем, тар Кармер, должно быть, решил не дожидаться турнира на булавах. День спустя после столь неудачной для него победы он во время очередного тура (это был "поединок через барьер") старательно вылетел из седла и, с явным облегчением утратив полагающийся залог, покинул Ристание. Герольды поля отнеслись к этому внешне бесстрастно, а трибуны и особенно балкон приветствовали этот поступок шквалом насмешливых восклицаний. 3 ...Изумрудному нарукавью предстояло вот-вот быть втоптанным в землю, когда, пришпорив коня, из толпы сражающихся вырвался вихрем сверкающей стали еще один рыцарь. Рискованно свесившись с седла он, будто на состязаниях по вольтижировке, поддел кружевную ткань стержнем своей булавы. Выпрямился. Лихо отсалютовал благородным зрительницам и судьям, изысканной красотой движений совершенно затмив своего предшественника, который уже совсем ни вдоль, ни поперек продолжал торчать напротив балкона. А потом этот рыцарь повернулся к вышеупомянутому противнику и поднял булаву уже не салютующе. Тот догадался, наконец, сменить неуверенную церемониальную позу на неуверенную боевую -- но это помогло ему мало. В руке нового противника булава вдруг словно ожила, заметалась пойманной птицей (зрители замерли, предвкушая миг грядущего восторга) -- и, наконец, обрушилась на лобную часть шлема "гоблина" с поистине мелодичным звоном. Этого оказалось достаточно. Даже герольдмейстер не удержался от одобрительного возгласа. А что творилось с благородными зрительницами -- представить можно, но трудно. Выскочившие на поле оруженосцы еще не успели подбежать к слабо шевелящемуся на земле телу неудачливого рыцаря, когда на его победителя обрушился кружевной многоцветный дождь. Управляя конем не менее искусно, чем только что владел булавой, рыцарь-победитель ловил и ловил бросаемые ему нарукавья без промаха. Всего ему было брошено не менее чем семь съемных рукавов -- и все их он поймал. Среди них -- изумрудно-зеленый. Еще один, вдобавок к тому, что уже был у него. Именно его рыцарь выделил, через широкую пройму надев поверх наручных доспехов. Вновь отсалютовав оружием готовому обрушиться от восхищения балкону (так, что даже на самых дальних трибунах увидели: рука, приветственно взметнувшая булаву, была сейчас покрыта зеленым кружевом), он, наконец, развернул скакуна и галопом помчался в сторону уже, по правде сказать, завершающейся общей схватки. И, уж конечно, даже на отдаленнейших из трибун не могли просмотреть две многолучевые звезды, венчающие греб победителя: родовой знак владетелей Тир-Гит. - - - - - -- Хватит ли вам нарукавий, сестра? -- с плохо скрытой завистью поинтересовалась соседка леди Алисон. -- О, что вы, леди Ниполла! -- воскликнула та безо всякого смущения. -- Ради ТАКОГО -- мне и платье сбросить не жалко! И дамы, прислушивавшиеся к их разговору, тут же согласились: о, да! Воистину не жалко! Все они сейчас безотрывно смотрели на турнирное поле: бой еще продолжался и будет очень, очень жаль, если еще до завершения схватки тар Дуаллен окажется опрокинут наземь. Он, впрочем, был не из тех, кто позволяет опрокидывать себя наземь. Булава в его руках вычерчивала сложные петли, элегантно звеня о чужие шлемы и нагрудники. А отлично выезженный конь, повинуясь легчайшему посылу всадника, маневрировал безупречно, как тогда, под балконом -- и теснил грудью или крупом чужих лошадей, вынуждая их отступать к барьеру, коснуться, только коснуться которого равносильно поражению. -- А верно ли мне показалось, сестры, -- полюбопытствовала леди Эрнет, совсем молоденькая и неопытная, в первый раз наблюдавшая турнир с балкона, -- что у достопочтенного рыцаря, приветствовавшего нас, булава была тоже изукрашена рунами Древних? Ближайшие к ней одновременно хмыкнули. Даже не столько этикет и статус, сколько торжественная праздничность творимого действа мешали сказать нечто вроде: "Ну вы и дура, сестра: являясь ко двору, надо бы знать, что деревянные части оружия вообще не рунируются -- это скверный тон!" Или: "А у вас отличное зрение, сестра -- мгновенно угадать вид рун с такого расстояния, на котором рунические знаки и вообще-то неразличимы!" Потому разговор завертелся вокруг слова "тоже". Конечно же, леди Алисон первой пожелала узнать, где именно еще могли быть выписаны руны -- и высказала обоснованную надежду, что к завтрашнему утру эта тайна будет ей раскрыта. Соседки по балкону выслушали ее слова кто с завистливым, а кто и с ироническим восхищением. Но лишь одна из них, леди Суэнвик, торжествующе заявила: ей доподлинно известно -- кроме уже всеми замеченного рунирования Дуалленова меча и сомнительного -- булавы, больше на оружии владетеля Тир-Гит надписей нет. Ни на каком оружии. -- А достоверно ли вы могли в этом убедиться, сестра? -- леди Алисон, разумеется, не могла признать свое поражение, -- Все-таки рассматривали вы его в весьма специфическом ракурсе; да и освещенность, полагаю, была скверной... -- Вы меня совсем уж за невежественную провинциалку принимаете, сестра! -- последовал ответ, -- ракурсы были самые разные! Да и освещение -- приличным... Леди Алисон удовлетворенно вздохнула: -- О, сестра, думаю, вы и представления не имеете о всем многообразии возможных ракурсов. Так что, надеюсь, я обнаружу что-нибудь, ускользнувшее от вашего внимания! - - - - - Эта тема столь увлекла благородных зрительниц -- и зрителей, прислушивавшихся к их разговору, тоже -- что с балкона за полем уже почти не следили. Впрочем, турнирный бой уже близился к завершению,а потому отчасти потерял остроту. На поле оставалась примерно половина участников (точнее, как раз "половина и один" -- на одного больше, чем должно пройти в следующий тур) и они все главным образом маневрировали, избегая ближних схождений: очень уж досадно пропустить решающий удар... Тем более досадно, что с завтрашнего дня начиналась фаза пеших поединков, иначе называемая "дни цветов". Последние ступени к призовому оголовью! Скорее всего, сегодняшний бой завершится без схватки: чьей-то ошибкой. У кого конь похуже, или кто сам хуже с ним управляется -- того, в конце-концов, вынесет вплотную к барьеру, как течение выбрасывает плавучие щепки на берег. Сегодняшний -- и не только -- фаворит, кандидат в герои турнира, был сейчас далеко, на противоположном краю поля. За ним и в самом деле следить с балкона было тяжело. И, пожалуй, не очень нужно: если какую щепку и вынесет течение на берег-барьер -- то уж не его... Течение... Течение турнирной битвы именно в этот миг вынесло друг навстречу другу Дуаллена прозванием Светлый и того рыцаря, по поводу которого сегодня герольд сделал предупреждающую отмашку жезлом. Оба они на миг замерли -- и, видимо,разом осознали, что схватки им не миновать. Сперва Маллин просто удивился тому, как это он сумел узнать противника Дуаллена, если в прошлый раз не смог толком рассмотреть его герб, а сейчас и вовсе его не видел. А вот сумел ведь. Между прочим, и позже не объяснил себе -- как. С некоторым -- но очень малым -- запозданием Маллин вдруг понял, что ему надлежит испугаться за фаворита сегодняшнего тура. Именно понял, умом: так-то особого сочувствия к фавориту у него не было (опять же трудно сказать, почему). Тар Дуаллен бесстрашно скакал навстречу своему рослому противнику, скакал быстрее, чем тот, и булаву над собой вращал быстрее, а в седле держался, конечно, не менее уверенно -- но отчего-то за него нужно было сейчас бояться. И видел это только Маллин. ...Они так и не встретились. Долгий звук сигнального рога перелетел через поле, будто разрубая его пополам. Сегодняшней баталии -- конец: один из рыцарей, совершая поворот, коснулся барьера. Тар Дуаллен победно вздыбил коня и снова, в который уже раз, отсалютовал булавой не балкону -- от него он был далек -- а как бы разом всем, кто сейчас смотрел на него. А смотрели, разумеется, именно все. Формально этот жест предназначался его несостоявшемуся противнику. И, в общем-то, означал он вызов. Дуаллен, прозванный Светлым, явно не представлял, что несколько мгновений назад кто-то счел себя обязанным испугаться за него. А дойди до владетеля Тир-Гит такие извести -- он, без сомнений, оскорбился бы смертельно. - - - - - Камеристка леди Алисон опоздала: неся перед собой зеленую охапку съемных рукавов, она появилась у кресла своей госпожи уже после того, как пропел рог. Тем не менее рыцари, выезжая с поля, должны были продефилировать под балконом -- и леди, подумав, взяла три-четыре нарукавья, прежде чем отослать служанку прочь. Вовремя разговора о надписях леди Ниполле не удалось вставить прямо-таки ни единого слова и, по всему было видно, вынужденная пауза чуть не убила ее. Сейчас она, наконец, изыскала способ остаться в живых: -- А хватит ли вам столь малого количества, сестра? Может, одолжить пару своих? Нет, лучше бы ей все-таки умереть (конечно, образно выражаясь). Леди Алисон нанесла ответный удар мгновенно и без всякой жалости: -- О, благодарю, сестра. Именно пару! Будьте добры: один -- белый, а другой -- оранжевый! Пожалуй, сказано это было скорее "с лязгом", чем даже "с гулким звоном": не только участники турнира в эти дни избегают подчеркивать свой ранговый статус и, право слово, можно бы и не напоминать, кто из благородны дам -- баронесса, а кто -- далеко не. Но леди Алисон напомнила и еще кое-что. Муж леди Ниполлы, тар Фаннвэй (он, кстати, пребывал сейчас среди дошедших до финала победителей турнира на булавах -- да ведь и супруг леди Алисон был меж них...) приходился лорду Сэрогайи вассалом не вассалом, а чем-то вроде этого. Какая-то там была сложная и неоднозначная степень владетельной зависимости. Во всяком случае, тар Фаннвэй был достаточно значительной персоной, чтобы на ристаниях облачаться в цвета своего герба. Но всегда, именно всегда, он считал нужным присоединять к ним дикольор своего столь неоднозначно определяемого сюзерена. А вот ныне он впервые не сделал этого. Интересно, отчего вдруг? - - - - - Что бело-оранжевый дикольор после возобновления ристаний исчез с балкона -- это заметили все. Первые дни на трибунах перешептывались,гадая о причинах. То есть причина, по слухам, была ясна, но в деталях слухи порой расходились. Однако сейчас -- не первые дни после перерыва. И, в любом случае, балкон -- не трибуны. На балконе все все знали и в первый день... VIII. НАБЛЮДАТЕЛЬ. ОБРЕТЕНИЕ СПУТНИКОВ ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ 1 -- Подумаешь, сожгли на костре! Да меня пять раз сжигали на кострах самого разного пошиба! А вот в..., -- (следует название, не говорящее мне ровным счетом ничего), -- правонарушителей и вовсе предают смерти ста семидесятью тремя способами, самый приятный на ощупь из которых по болевому эффекту превосходит сожжение в 5,846999... раз! -- Тоже сам испробовал? -- А что, заметно? (Далее последовало описание трех или четырех жутко извращенных видов казни, включая медленное утопление в кипящем масле, медленное же давление устройством, называемым "асфальтоукладчик" и, опять-таки медленное съедение живьем с поэтапным отгрызанием 1200 кусочков). Таков был наш первый разговор. А увиделись мы в астрале: я -- телепортируясь с костра, а он был здесь случайно, пролетом, но после встречи со мной решил задержаться. Имя его -- Хардыд. "Людям я представляюсь просто: "Здравствуйте, это я -- ваш самый страшный ночной кошмар!" Но ты, видимо, не знаешь, что такое "ночной кошмар". Потому слушай истину в последней инстанции: перед тобой -- великий и ужасный (не для тебя) Хардыд, член Ордена Извращенных Клириков. Указание на извращенность прошу не опускать, это есть строгий и емкий термин. По той же причине не стоит называть меня, например, ублюдком, ибо в рамках ордена нашего это не личностная характеристика, а ранг, какового я пока не достиг, поелику не имею ни соответствующего количества явных, тайных и скрытых пороков, ни столь ужасающего количества сотворенных мною непотребных дел, а потому являюсь лишь подонком первого разряда, что от звания ублюдка еще четырьмя ступенями отделено". Такой вот он. Для нормального течения разговора мы оба приняли плотную форму. Кстати, для него энергетическое состояние, видимо, является противоестественным, достижимым лишь в результате серьезнейших тренировок. Кратковременная форма -- скажем, транспортная. Он тоже путешественник меж Мирами, сотворенными и самовозникшими. Но из-за таких вот ограничений не во всякий Мир может влезть. К счастью для Миров. (Впрочем, счастье -- штука растяжимая...). Представьте себе панка в "полных доспехах" (этот психообраз мне подсказал Хардыд -- и я, Сосредоточившись, признал: да, похоже), включая выстриженный по диагонали гребень, каждый волос которого выкрашен в другой цвет; одеяние из тонких кожаных полос на голое тело, намеренно выставленные напоказ чресла, велосипедная цепь вокруг пояса и посох с навершием в виде человеческой руки, сжимающей в кулак все пальцы кроме второго и пятого. Для полноты впечатления представьте еще, что разноцветный гребень плавно переходит в косу. Что еще добавить... Вообще-то одно лишь описание Хардыда займет страниц двести сплошного мяу. Но это если перечислять все. А вкратце -- вот как: В правом ухе -- "нечестивый символ веры" (некое мяу, на редкость мерзко выглядящее, но при этом лишенное собственного смысла). Поверх гребня -- головной убор фасона "бейсболка", правда, со стальным заточенным козырьком; при броске со свистом летит,вращаясь, и на двадцати шагах без промаха попадает в дом (старая развалюха, возле которой мы сконденсировались для разговора) -- по другим мишеням при мне ее Хардыд не метал. Вдобавок ко всему -- не то чтобы чрезмерная, но, я бы сказал, агрессивно выраженная упитанность. Внешне производит впечатление человека, которого легче перепрыгнуть, чем обойти. Цвет кожи затрудняюсь описать словами. Он именно смешанный, причем как раз такого оттенка, чтобы безошибочно вызывать неприязнь у всех рас одновременно. Все эти особенности Хардыд каким-то образом умудрялся проявлять, даже будучи в астрале. В естественной же для него плотной форме они тем более проступили весомо, грубо и зримо. Еще -- манера разговаривать с акцентом, который сам Хардыд называет "одесским". Специфичность его, видимо, не меняется при переходе из Мира в Мир и даже при телепатическом, а не языковом общении. Кроме того, привычка изъясняться цитатами, беззастенчиво компилируя при этом источники разных Миров. Наконец, безразмерная и бесформенная сумка через плечо, из которой, как выяснилось вскоре, могло появиться все -- от писаного кровью змей на коже девственниц полного собрания сочинения некого Зигмунда Фрейда с комментариями маркиза де Сад до видеомагнитофона с велоприводом, по которому Хардыд периодически смотрел порнографические фильмы из жизни беспозвоночных какого-то одному ему известного Мира. Вы -- те, кто читает сейчас эти строки -- понимаете, о чем речь? Если да -- сочувствую вам: вы, значит, тоже обитатели одного из Миров седьмого Витка, хотя и иной фазы. - - - - - Выцепив в ментале самого Хардыда нужные понятия (включая опять-таки соответствующий акцент и интонацию), с ехидством интересуюсь: "Так вы, батенька, сатанист?" "Увольте, батенька! -- без малейшего смущения отвечает он тем же самым (в данном случае -- моим!) голосом, -- они все в'гемя путают п'гичину и следствие. Они не понимают даже, что это значит -- ДЕЙСТВИТЕЛЬНО поклоняться злу!" И на том же дыхании, но уже сменив акцент на свой "родной": -- Скорее уже я -- один из адептов Пресловутого: великого и ужасного бога Вугусклра. -- А что это за бог? -- Понятия не имею. Но звучит достаточно гнусно, согласись? ...Вслед за чем я попросил его дать краткий отзыв об этом Мире. Быстро, не вдумываясь -- так сказать, "опыт первого взгляда". Хардыд бросил этот взгляд с мгновенной цепкостью, охватив все окрестности разом. Долина Великой Реки, плавно несущей свои воды, поблескивающие Серебром, к Серебряному морю. Ровные террасы возделываемых склонов. Пастбищные луга, будто залитые светлой зеленью; и пятна овечьих стад на них подобны мазкам, нанесенным рукой искусного живописца гармонии ради. Так же гармонии ради кажутся нанесенными на ткань долины пятна деревень, окруженных садами. Каменное кружево дальних замков. С того места, где мы сейчас находимся, их видно три. И нерукотворным кружевом темной зелени окаймляют их лесные угодья. В пределах видимости от нас сейчас находится и одна из древних дорог; на этом участке -- с непорушенной вымосткой (что вообще-то редкость). По ней сейчас медленно движется яркое многоцветье кавалькады: конные носилки с благорожденной владетельницей, а вокруг гарцуют ее благородные спутницы, юные пажи (всех опоясанных рыцарей стянуло к себе Большое Ристание) на великолепных конях -- блеск легких доспехов, разноцветное мелькание плащей... А дым отсюда не виден: мы "приземлились" в нескольких лигах от места сожжения. Не видно отсюда и цепи далеких гор, за которыми... - - - - - И вот, оглядев все это, мой спутник отвечает. Безо всякого ерничания (в первый и, может быть, последний раз, что я его слышу). -- Слишком здесь все красиво, -- отвечает он. -- Жди беды! После чего я предложил ему сотрудничать со мной. Ну, разумеется, он тут же заныл в обычном своем духе: "А что вы, собственно, рассчитываете делать, мессир: сеять глобальное зло и разрушение или просто и скромно устраивать конец света в одной, отдельно взятой стране?" -- но это уже было в порядке вещей. Я бы просто удивился, поступи он иначе. Впрочем, как позже выяснилось, Хардыд в любом случае намеревался мне свое сотрудничество предложить. Или даже навязать. - - - - - ОТСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ: НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБ ОРДЕНЕ ИЗВРАЩЕННЫХ КЛИРИКОВ Бога Вуглускра Хардыд, думаю, и вправду выдумал на месте. С богами у Клириков-Извращенцев весьма своеобразные отношения. В принципе, все очень просто. Мяу. Словами тоже довольно просто, хотя и дольше. Этическое ученье Извращенных Клириков сводится к трем основным постулатам. Во-первых, так называемые Добро и Зло являются равноправно существующими путями, каждый из которых имеет свои плюсы и минусы. Ты можешь быть добрым, но при этом настолько связанным по рукам различными нормами и правилами, что это помешает реальному творению Добра. Ты можешь быть злым и плевать на эти нормы, но зато за тобой будут охотиться благородные рыцари и другие герои, своими действиями в конечном счете уменьшая количество Зла на единицу площади данного Мира. Во-вторых (как следствие первого), главное -- осознанность выбора. Каждый должен знать, что он выбирает и на что идет. И, наконец, в-третьих. Вуглускр, как известно, троицу любит... Поскольку большинство учений и их носителей пропагандируют, как нужно жить правильно, достойно, нравственно и т.д., и т.п., и пр., это создает определенный дисбаланс. Задача Извращенцев -- сей дисбаланс ликвидировать, демонстрируя, как должно жить неправильно, недостойно, аморально... Положительный пример должен иметь свой антипод. Мяу. Исходя из этого, Извращенец обязан вести жизнь всячески мерзопакостную. Он обязан выглядеть, одеваться и вести себя образом, наиболее непристойным в данном Мире. Ему вменяется в обязанность вести крайне аморальный, разгульный и развратный образ жизни за исключением тех ситуаций, когда такой образ жизни не является оскорблением моральных норм. Он не имеет право давать слово, а дав, обязан его не сдержать (желательно -- бросив положившихся на него в минуту опасности). При этом Извращенец обязан всегда демонстрировать, кто он такой, дабы общающиеся с ним прекрасно отдавали себе отчет, с кем они связались, и пеняли бы потом исключительно на себя. Но суть-то в том, что адепты Вуглускра должны вести себя так лишь затем, чтобы желание идти путем Зла обнаружили в них высший пример для подражания, а идущие путем Добра, столкнувшись с таким проявлением Зла, еще больше укрепились в своих принципах. На самом деле они -- нейтралы, поскольку нарушать свободу воли морального права не имеют: можно вести себя как угодно, можно даже работать змеем-искусителем, совращая колеблющихся, но сбивать с пути уже стоящих на, наносить реальный вред в серьезных масштабах -- н е л ь з я. Тайных храмов, захватов власти, кровавых обрядов с человеческими жертвоприношениями у них нет. Их задача -- именно ДЕМОНСТРИРОВАТЬ наличие всего этого, причем на таком уровне, чтобы у Мирян не возникало даже малейших сомнений. То, что в конечном счете эти зловещие замыслы по каким-то причинам срываются, служащие Добру Миряне приписывают исключительно своим заслугам. С другой стороны, поскольку Клирики-Извращенцы шляются по Мирам так же часто, как мы, они обладают достаточно большим количеством разнообразных сведений и способностей.От знания психологии совершенно невероятных Миров, регионов, рас и культур ("А теперь опишите мне ваши обычаи и традиции, дабы я знал, что мне следует нарушать в первую очередь!" -- стандартная формула для начала контакта с аборигенами) до обладания немалой магической силой, которую, правда, следует использовать не столько для насилия над Мирянами, сколько для улучшенной пропаганды среди оных, создания так называемого "имиджа", а равно большого количества так называемых "приколов", наподобие дождя из живых ежей или поражения вражеской стражи поносом и похмельем одновременно. Мяу. "В-углу-скребуны" -- есть у них еще такое самоназвание. Мяу. Теперь об ограничениях, благодаря которым каждый из Миров -- к счастью для себя -- редко содержит более чем одного адепта Вуглускра. Во-первых, их межМирные похождения энергозатратны. Хардыд, как и я, может шляться из Мира в Мир, но делает это не Прямо, а с помощью той самой магии (высшей), которой он обладает как Клирик-Извращенец достаточно высокого уровня. При всем при том он, безусловно, относится к людям и функционирует только в Мирах, населенных людьми или человекообразными расами вроде тех, что здесь, кажется, называются "Ушедшими". Я же -- существо гораздо большего охвата (хотя, признаюсь, и меньшего опыта). Попав в Мир, такие как я принимают наиболее удобную для данного Мира форму. В каком-нибудь кремнийорганическом Мире, населенном разумными огненными пирамидами, я тоже приму аналогичную форму и структуру. Хардыд, пожалуй, туда просто не пролезет, да и не полезет. Это не его. Задачи не те. Ну, а лучшего консультанта по здешнему Миру мне, конечно, не найти. - - - - - Надеюсь, читатели понимают, вышеизложенное -- довольно поздняя вставка в "Дневник". С первого раза, даже предельно Сосредоточившись, я вряд ли смог бы извлечь всю эту информацию из Хардыда без летального для него исхода. - - - - - Дальнейшие действия развивались стремительно. С собеседником такого уровня можно, наконец, общаться почти в моем темпе восприятия, а главное -- без церемониала. Какое блаженство... Лишь сейчас я осознал, насколько утомил меня здешний этикет, при котором чтобы выразить даже простую мысль, требуются минуты, а чтобы завершить какое-нибудь минимальное действие -- дни или недели. Наш разговор был таков: -- Да, кстати, о летальном исходе. Мастер по приколам у тебя уже есть; а теперь потребуется мастер по зарезам. -- ??! -- Вы что, таки планируете осуществить необходимую долю умертвий лично, мессир? Не к лицу, батенька! -- Думаешь... -- Да нет, в основном они займутся этим сами. Но без корректировки и, пожалуй, стартового импульса не обойтись. -- Ты прав. Сейчас... -- А любопытно мне знать: сколько умертвий ты уже здесь... -- Не мешай. -- ...Здесь успел совершить гармонизации во имя? -- Три случая. -- Совершенно напрасных. Потом расскажу. Но если ты думаешь, что мне об этом приятно вспоминать, то ошибаешься. -- Три? Всего три -- за такое время и со стольких попыток?! Боже мой, да ты просто котенок, с кем я связался... -- Не мешай Сосредотачиваться. -- Мессир, докладываю: вы стали полупрозрачны. Я мешаю?! Да я стараюсь помочь! Готов даже подкинуть парочку Мировых адресов, если... -- Не надо. Все. -- Просканировал? Покажи картинку. О-о, самое то, можно даже менее крутого замеса. Сейчас туда пойдешь? -- А чего мешкать... -- Правильно, нечего. Ну, пока! Я тоже кой-куда смотаюсь... -- Встретимся здесь же. -- Да, здесь, на левом углу астрала, миллисекунд этак через тысячу. Пока! 2 ОТСТУПЛЕНИЕ ВТОРОЕ: ХРОНИКИ ЖЕСТОКОГО МИРА Дар-Ксан; планета двойной звезды Ксан. Самый жестокий из Миров отсканированной части Вселенной. Мир посттехнологический. Сотворенный это Мир или саморазвившийся, в данном случае значения не имеет. Пустыня. Горы. Оазисы. Полтора вида разумной фауны (считая мутировавший гибридный полувид). К автономному существованию в условиях данного мира способны лишь сравнительно большие, в несколько десятков членов (чтобы не превысить резерв оазиса) общины-отряды -- или же те, кого здесь называют "убийцами". Культура высокоутилитарна, единственный "свободный" жанр тоже утилитарен (служит обучению):это так называемые т э о, совмещающие признаки поэм, хроник и тестов. Продолжительность жизни любого представителя антропоморфных видов из какого-либо соответствующего по Витку Мира при попадании на Дар-Ксан может колебаться довольно сильно, от 103 до 27 968 503, 7 миллисекунд. ТЭО О ТОМ, КАК ВСТРЕТИЛИСЬ КААТО ПРОЗВАНИЕМ ТЕМНОЕ СОЛНЦЕ И НЕКТО, ИМЕЮЩИЙ ОБЛИК ЧЕЛОВЕКА. В самом сердце Великой пустыни, где ночь длится менее четверти суток, близ оазиса N 1486 произошла их встреча. До того же несколько дней шел Каато, не имея определенной цели, ни заказа, а по его следам -- он не скрывал свой след -- тянулась шайка пустынников, думая, что это спасается от них бегством какой-то путник из разгромленного ими недавно в этих местах каравана, по первоначалу ускользнувший. Придя в оазис, Каато остановился там, давая возможность преследователям напасть на него, если захотят. Незадолго до рассвета пустынники сочли, что хотят этого. Некоторые из них вскоре успели ощутить всю меру своей неправоты, но их судьба уже не отличалась от участи менее понятливых членов шайки. Бой этот для Темного Солнца был обыкновенен, таких у него случалось тринадцать на дюжину. Но в ходе схватки вышло так, что складная звезда, брошенная одним из пустынников по тому месту, где мгновенье назад он видел Каато, безвредно улетела в сторону дальнего бархана, где никого не было. А короткое время спустя -- вернулась, поразив другого пустынника, который, по его разумению, подобрался к Каато сзади будто бы незамеченным. Пустыннику эта звезда нанесла смертельную рану, а Каато -- смертельное оскорбление, ибо не подобает в бою оказывать помощь без нужды и без просьбы. Это случилось вскоре после начала схватки, то есть перед самым ее концом. Но тогда и еще несколько мгновений потом Каато все-таки был в изрядной мере занят, лишь сместился так, чтоб больше ничего его не могло достать, прилетевшее с бархана. Только закончив дело, по которому его посетили пустынники -- обернулся. Некто, имеющий облик человека стоял перед ним, и отсутствовало в его руках оружие. Миг, когда Каато обернулся, надлежит считать началом поединка -- но и началом рассвета был этот миг, потому что как раз тогда взошло солнце. Сторонний наблюдатель не распознал бы в происходящем поединок, потому что не было там движений. И сторонних наблюдателей -- не было. Такие бои носят названия "поединок сердец". Они доступны немногим и длятся дольше, чем любая другая схватка. С рассветом пролегли длинные тени, в полуденье исчезли, а затем протянулись в другую сторону. Во втором послеполуденном часу пожиратель полыни, обегая земли своего стада, проскочил мимо противника Каато, будто и не было того на бархане, и направил разгон своей атаки на Темное Солнце. Но, загодя сумев оценить его стойку, изменил направление и ускакал живым. На шестом часу Каато сменил стойку. Когда, медленно ощупав ногой грунт, перетек в иное положение -- под его опорной ступней хрустнул песок. А когда солнце коснулось закатного горизонта, вложил Каато в ножны оба своих меча, обнаженных еще во время схватки с пустынниками. И сказал: "В поединке сердец я побежден тобой. Но ты не взял мою жизнь сейчас, как не взял ее сразу. И ты -- не человек". Ответил его противник: "Истинно так, Каато из клана убийц". Спросил Темное Солнце: "Не убив меня, имеешь ли сообщить мне нечто об искусстве боя или искусстве жизни? Либо, возможно, подскажешь, где мне найти сильнейшего, который возьмет, наконец, мою жизнь, одарив доселе не испытанным? Вот, нет на меня сильнейшего -- и я опустошен". Тем временем солнце опустилось за горизонт и лишь дальние барханы оставались еще освещены по верхушкам гребней. И сказал некто, имеющий облик человека: "По линиям сети знаю я, кто ты. Есть у меня к тебе дело, более значительное и достойное, чем те, которые ты ранее совершал". Ответил Каато: "Если знаешь ты так много, как говоришь, то есть ли в этом мире дело, стоящее всех моих предшествующих?" И ответил некто: "Не в этом Мире, но за гранью ждет нас это дело, и ведомо: встретишь ты в его конце того, кого ищешь, хотя не будешь им поражен". И спросил Каато: "Кто ты, имеющий облик человека? Какова форма твоя?" И ответил некто так, что видел Каато каждое его слово: "Формы и названия не имеют значения для нас. В разных местах называют нас по-разному, хотя многие говорят "Небесные Коты"..." -- и последнее из слов было подобно улыбке. А потом он добавил: "Что до собственного моего имени -- то оно не может быть выражено звуковым рядом, даже если я приложу к тому все усилия. А впрочем, слушай". И, расширив пределы слуха сколь мог, уловил Темное Солнце что-то вроде "...Тинчейн...", а еще -- образ расколотого небесного свода и тетрограммы грома. Но явно многое осталось невоспринятым сверх того. Сказал назвавшийся Небесным Котом: "Да, ты воистину хорош. Не многие сумели бы расслышать даже первые три звука". Сказал Каато: "Слыхал я про таких, как ты. Приходили они во времена, когда Великий Предел еще не был замкнут и в мире существовали Силы". Ответил ему Небесный Кот, по первым трем звукам своего имени называемый Тин: "Это -- тоже из числа форм и названий". Тем временем и верхушки дальних барханов перестали сиять отраженным светом. И даже найдись в оазисе желающий увидеть, чем, когда и ГДЕ завершилась та встреча -- едва ли ему бы сопутствовала удача. Но некому было смотреть на это, кроме лишенного разума зверья, которое кормилось друг другом окрест оазиса N 1486, расположенного на трассе древнего трубопровода того же имени. 3 В межМирье время течет нелинейно. И на левом углу астрала, где был договор о встрече с Хардыдом, мы встретились действительно через тысячу с небольшим миллисекунд после расставания. Адепт Пресловутого явился чуть раньше и уже ждал меня со злоехидной ухмылкой наперевес. Но, увидев моего спутника, тут же упрятал ее поглубже в ножны и поспешил вспомнить все известные ему знаки миролюбия -- надо думать, из самых разных Миров. Одновременно с этим Хардыд на широчайшей телепатической волне и на десятках ведомых ему языков принялся оповещать нас (то есть, разумеется, Каато), что убивать его совсем даже не нужно, так как он в высшей степени безопасен, полезен, невкусен, ядовит. Темное Солнце выслушивал все это с терпеливым безразличием. Только однажды в его взгляде проступила тень интереса -- и под воздействием этого взгляда головной убор Хардыда, будто сам собой, повернулся козырьком назад. Такая вот встреча мастера приколов с мастером зарезов меня немало позабавила. А вот Хардыда -- едва ли. И я очень его понимаю. Клириков Вуглускра регулярно желают и стараются убивать, так что потенциальных убийц они узнавать обучены: по виду, цвету, по запаху мыслеформ. И в данном случае подонок первого разряда решил дополнительно перестраховаться, хотя безусловно знал, что не по его высокоИзвращенную душу привел я сюда убийцу. Впрочем, вскоре Хардыд пришел в себя. И, все еще чуть опасливо кивнув в сторону Каато, поздравил с удачным приобретением, "почти столь же полезным, как у меня, но гораздо менее приятным". Я только сейчас по-настоящему обратил внимание на некую огромно-зеленую сущность, глыбой мышц, шипов, рогов и клыков высившуюся за спиной Хардыда. Каато на нее покосился сразу, но еще с меньшим интересом, чем на Извращенного Клирика. И его я тоже понимал. На самом деле-то сущность эта была куда менее устрашающей, чем ее телесная оболочка. (Кремниевая, а не на углеродной основе, кстати). -- Что это? -- спросил я, телепатически кивнув в сторону сущности. -- Э т о? -- переспросил Хардыд, -- ничего особенного. Это Бздям! -- Бздям? -- Не Бздям, а Бздям! - - - - - КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ ОБИТАТЕЛЕЙ ПЛАНЕТЫ КЛУ. Мир этот из числа саморазвившихся, но развивался он косолапо. Типичный обитатель -- тот, кто вместе с Хардыдом ждал нас на левом углу астрала. От пяток до макушки (рогатой) -- расстояние в шесть-семь человеческих шагов. Две пары рук. Зеленая кожа, местами чешуйчатая. Клыки и шипы добавить по вкусу, но как можно больше -- и это будет где-то половина от действительного состояния дел. В здешнем Мире известны изображения существ на порядок менее жутких: они именуются "тролли". Нрав при том относительно мирный. Жрет все. Регенерирует. Обычными методами практически неуничтожим. Подлинное имя -- Бздяммм!!!!!!, но на сокращенный вариант не обижается. Вообще это -- звукоподражание (от коронного для этого индивидуума удара). Но именно по этой причине практически все его собраться зовутся сходно, различаясь главным образом по громкости и интонации. Эволюция у них перемудрила с неуязвимостью. Им бы скорее в Жестоком Мире место. Даже странно, отчего так: ведь на планете Клу они, Бздямы!, чуть ли не единственная форма жизни. Впрочем, это -- теперь... Все остальное там -- камень, и век каменный. Живут они, Бздямы!, долго, очень долго. Питаются теми же камнями и друг другом -- отъел соседу ногу (боли, само собой, тоже нет), а через неделю у того новая отрастает. Ну и, соответственно, единственное развлечение -- собраться деревня на деревню и побиться стенка на стенку каменными палицами. Опять же: это -- теперь. Раньше, кажется, была у них кое-какая технология, да и что-то наподобие этических категорий. Вроде бы. Или эстетических. Во всяком случае, наш Бздям! смутно помнит рассказы о побоищах иным оружием, и даже о каких-то правилах его применения. Вернее -- запрета. Вроде был у них известен меч, вроде здешних, но о-очень большой, четырехручный, назывался он почему-то "Даватель жизни" -- так вот, как раз им во время таких драк пользоваться запрещалось. Сейчас таких запретов нет. И четырехручников нет. Впрочем, нет и войны, даже как понятия. Ближайший по смыслу термин "Ну-очень-большая-драка". Почему так, у нашего Бздяма спрашивать бессмысленно. Он даже о временах, когда уже грянул решающий этап эволюции (той самой, которая перестаралась с неуязвимостью в ущерб всему остальному), имеет понятия совсем никакие. Стагнация. Даже, пожалуй, регресс. Варваров на них нет! И не будет: не придумать таких варваров, чтоб на них... Хорошо еще, что рождаются новые Бздямы! редко. Ведь, скажем, передерутся двое, оторвут друг у друга что-нибудь -- и сразу в рот. Только если закатился куда по недосмотру кусочек, он и растет себе. Но оч-чень редко такое бывает. Прожорливы они и знают, что слишком множиться им опасно -- ни еды, ни места не хватит. Как они в прежних, достагнационных условиях размножались, покамест не совсем понятно. Со смертью тоже проблема. В центре единственного материка планеты -- большой вулкан с кислотным озером в кратере. Если туда кинуться, оно может без остатка растворить, только потом месяц ждать приходится, пока кислота снова силу наберет. Оттого весь их род страдает ужасно. Очереди к кислотному кратеру такие, что никакой, даже самой сверхдолгой жизни не хватит, чтоб выстоять. (Вопрос: почему? Ответ: надлежит обдумать). Странные существа. Сила, безусловно, есть. Ума очень даже надо, потому что вот его-то у них нет совсем. Теперь. В доэволюционные времена, впрочем, они тоже явно не тянули на сугубых интеллектуалов. - - - - - Бздяма! Хардыд сманил элементарно, но зато почти беспринципно (по отношению к самому себе): даже врать не пришлось. Посулил много -- очень много -- больших -- очень больших -- драк и... и все. Бздям! правда, и так бы с ним пошел. Он был относительно молод, место в очереди к озеру занимал из самых последних и потому маялся: жить ему предстояло долго и скучно. Хардыд, правда, его присутствие здесь объяснил следующим образом: "...Потребуется большая зверюга для пугания детей, пьяных матросов и вообще посторонних". - - - - - Вот так наша местами великолепная четверка впервые сошлась в едином пространстве-времени. IX. РЫЦАРЬ, ЛОРД И ЛОРДЫ 1 "Наука править" -- тоже из числа благородных искусств. Ее проходят не все. Простым рыцарям, даже доблестным, она без надобности. Начиная с владетельных лордов проходят все. Ну и, разумеется, с сыновей правящего дома. То есть с престолонаследников. Ни в одном из "Наставлений" не сказано, что ч Великого Герцога могут быть иные сыновья, кроме престолонаследника. Оттого Маллин временами ощущал себя кем-то вроде самозванца. Особенно -- после совершеннолетия. Он, правда, был единственным, кто так о себе думал. Прочие о нем с момента совершеннолетия не думали вообще никак. (Да и прежде вряд ли задумывались). Из внутреннего дворика был ход в книгохранилище, и Маллин заранее подготовил объяснение: он сейчас именно "Наставления" собирается штудировать. Благо и время было подходящее -- утренние часы первого из "дней цветов", еще до начала высокой игры -- и повод был: не далее как вчера отец... то есть Его Многодостойность... "Наставления" в своей речи упомянуть изволил. Это на случай, если действительно придворные историографы... Вздор, конечно. ... И время было, и причина была. Не было только кого-нибудь, кому можно (или нужно) все это изложить. Так что Маллин мог вообще-то заниматься чем угодно. Хоть и в действительности "Наставления" изучать. Впрочем, их он прочел уже сто лет назад... то есть лет пять наверняка. И вряд ли за истекшие годы настолько поглупел, чтобы возникла нужда в повторном изучении. Правда, как он слышал, в иных семьях отпрыски с "Наставлениями" знакомятся, уже умея ломать копье. С другой стороны -- может, они лишь в таком возрасте грамотой овладевают... (Не тебе о том судить, тар Маллин, принц, опоясанный рыцарь! Ты сперва сам-то копье научись ломать, хотя бы об Гоблина!) Гоблин... Гоблин. Гоблин. Ладно. Маллин вдруг подумал, что совершенно неизвестно, как ему теперь себя вести и что делать. То есть вообще-то он мог сейчас судорожно сжимать в руке медальон с портретом умершей матери и едва удерживаться от слез. Он читал о таком в "Изукрашенных описаниях" применительно к младшим сыновьям благородных родов -- где признавалось существование иных отпрысков мужского пола, кроме старшего сына-наследника. Медальон покойной матери был у Маллина не с собой, а в спальне, в потайном (да, собственно, не таком уж потайном) ларце. А от слез он и вправду сейчас едва удерживался. Опоясанный рыцарь. Тар. Однако долго этим -- ТОЛЬКО этим -- заниматься все же нельзя. Мысль была холодна и омерзительна, как змея под босой ногой (тоже сравнение, подаренное книгохранилищем: в жизни Маллин не ходил босиком -- ни по змеям, ни вообще). Но она разом высушила слезы, так и не пролившиеся. От отвращения к самому себе Маллина передернуло. Истукан бесчувственный, гоблин! Гоблин... ...И еще младшему отпрыску подобает вынашивать злобно-коварные замыслы, плести липкие сети интриг во имя... Ну, ясно чего во имя. Во имя себя, драгоценного. Этим как раз можно заниматься всю жизнь. Правда, жизнь от таких занятий сильно укорачивается. Но не всегда; порой -- наоборот. Об этом пути младшерожденного сына, разумеется, нет ни слова в "Наставлениях" или даже "Описаниях" (изукрашенных). Но есть книги и помимо них. И книги, и дела. Маллина вновь передернуло. Потом он нашел в себе силы улыбнуться, не почувствовав самоотвращения: слишком нелепо выглядел этот путь применительно к нему, очень уж явно все это было НЕ ЕГО... Что еще? Ну, можно вволю тешиться лучной стрельбой -- прямо здесь, во дворике; тар Дотмон уже не скажет, что настало "копейное время"... А магический заряд взлетающих мишеней близок к исчерпанию, и новые не закажешь -- игрушка это, для неопоясанных... Можно еще исполнять роль держалки для церемониального жезла... Даже не так: вряд ли уже придется ристания открывать. Ролью вешалки, манекена для церемониальных одеяний это будет. И это тоже испытано. На следующий же день после начала ристаний, когда перерыв... Когда было заседание Совета... Манекен. Истукан. Гоб... (Никаких гоблинов!) Что это говорили, будто тар Вильфрид зачастил в башню запретных книг? С каких пор "Стратегикон" вдруг стал запретной книгой?! Название это, впрочем, на совете не произносилось. Возможно, иерарх имел в виду "Сокращенное сказание о ереси чуждой"? Нет, вот уж что иерарх точно не мог иметь в виду -- так именно "Сокращенное сказание"... Да, вот еще что можно делать после опоясания младшему сыну, ненаследному принцу: книги читать. Если, на свою беду, он до того бездарен и так дурно воспитан, что книгу предпочитает копью. Этим уж точно можно заниматься всю жизнь. А вот сейчас -- нет такого желания. И других желаний нет. - - - - - Лорд может быть осужден лишь судом равных. Равные -- были: все, кто присутствовал на Совете. Равные и даже вышестоящие. А вот суда не было. Впрочем, в определенном смысле не было и о с у ж д е н и я -- то есть формального приговора. Был -- Совет. Вернее, заседание, всеми силами пытающееся притвориться, что оно есть сколько-нибудь обычный Совет. Даже писаное уложение выглядело, как обычно: "Обсуждение первое: "О мерах, предпринятых, дабы ничто не препятствовало величественному проистечению благоприятно начатого празднования, Большим Ристанием именуемого...". Документы Советов так оформлялись всегда; слава Единому, хоть речи не всегда велись таким слогом -- только, когда уж вовсе никаких значимых проблем... Первое обсуждение длилось недолго. "...Обсуждение второе: "Меморандум счетом триста восемьдесят девятый тара Саэмона, барона Дирби, о том, что есть надлежащий Порядок и каковыми мерами оного достигнуть должно...". Триста восемьдесят девятый -- это потому, что барон Дирби на каждом собрании лордов вносил очередной меморандум. Собственно, даже не очередной, а тот же: они отличались лишь номерами. Своеобразный человек был тар Саэмон. Среднего роста, телом скорее жилист, чем могуч, движениями сдержано-порывист, в воинских искусствах он упражнялся постоянно -- так что даже сейчас, на пятом десятке, принимал участие в турнирах. Он и в нынешнем Большом Ристании, все знали, участвовал -- не по всей программе, но ряд пару туров прошел. Выражение лица у него тоже было, как говорится, жилистым. И взгляд -- жилистый, если можно так сказать. И характер. И голос. Голос до Маллина доносился смутно, потому что Маллин вдруг ощутил полную невозможность дышать. Именно вдруг, без видимых причин; как в день, когда "проистечение празднования благоприятно началось". Вышитые золотом одежды легли на плечи тяжестью, превышающей вес латного доспеха. Впрочем, они ведь и в самом деле весили чуть ли не столько же. ...Он сумел перебороть удушье, сумел даже сделать так, что эта борьба не была видна со стороны -- если кто следил... Но на то ушли все его силы. И если кто-то все же удосужился взглянуть на ненаследного принца -- то увидел бы куклу. До синевы бледную куклу в тяжелом блеске церемониального одеяния, неподвижно замершую на почетном месте, слева от герцогского трона. Хотя ведь это и есть -- "искусство править" для ненаследных принцев: неподвижное сидение слева от председательствующего на Совете. А, к примеру, для Арконна-престолонаследника это искусство выражалось в том, чтобы сидеть в свободной позе по правую руку от трона. ...Кажется, кто-то из лордов все же коснулся Маллина внимательным взглядом: тот, чье кресло располагалось прямо напротив него. Но -- лишь единожды. И на краткий миг. Выступление барона Дирби Маллин фактически не услышал. Точнее, оно ему услышалось ритмичным бормотанием, сопровождающимся столь характерными для барона порывисто-сдержанными жестами. Будто он рубил что-то (или -- кого-то?), но не с лихого размаха, а на близком расстоянии, тщательно целясь, -- методично, раз за разом отсекал небольшие кусочки. В сущности, речь барона была именно о том -- если она не отличалась от прошлых трехсот восьмидесяти восьми. ...Второе обсуждение тоже длилось недолго. Тар Саэмон кратко говорить умел (немудрено и научиться -- со стольких-то попыток!), а вердикт, принятый по поводу его меморандума, был тем более краток. Краток, учтив и как бы положителен. В той же мере, что и предыдущее триста... да, восемьдесят восемь. "Принять к рассмотрению". Ну и, разумеется, великолепно украшенные словесные ножны, в которые это ни к чему не обязывающее решение было вложено. Вердикт был выслушан бароном на удивление сдержано. Опять-таки: имелось время привыкнуть... "Обсуждение третье: "Разное". Может, и были в третьем обсуждении какие-то вопросы, кроме ГЛАВНОГО. Но начали, разумеется, с него. "Дело персоны тара Вильфрида, лорда-владетеля Сэрогайи..." Маллин уже достаточно овладел собой, чтобы кое-что слышать. Лиц присутствующий он все еще не узнавал. Потому увидел лишь, что сидящий напротив него человек встал и, одернув двуцветный плащ, вышел на середину зала. В отличие от всех выступавших сегодня -- даже от барона Дирби -- он свою речь зачитывал по свитку. Временами извлекал откуда-то отдельные листы с чертежами и рисунками; разворачивал их перед Советом, особенно надолго задерживая... Малину даже показалось, что перед ним. Нет, разумеется, перед Великим Герцогом, по левую руку которого сидел Маллин. Единый знает, что то были за чертежи. Рисунки же, без сомнений, были из "Стратегикона", из книги шестой -- той, что повествует о башенных стрелометах. Рассуждения тоже базировались в основном на "Стратегиконе", правда, большей частью на третьей книге. Лишь один раз Маллин украдкой осмелился скосить взгляд на отца -- и сразу же потупился. Изумление с легким оттенком брезгливости -- вот что он увидел на отцовском лице. Именно эту гамму чувств, по всем правилам, должно выражать лицо Великого Герцога, слушающего, как вассал признается в заговоре или планах мятежа. Ну, еще должна присутствовать толика жалости по отношению к неразумному вассалу. А вот как раз она и появилась... Брата Маллин видеть сейчас не мог. Но тот, разумеется, сидел Арконн Арконном, престолонаследник до кончиков ногтей, носитель Серебряного оголовья и далее в том же духе. А остальные члены Совета сейчас медленно наливались темной кровью. ...Вообще говоря, "Стратегикон" -- сочинение наинуднейшее, Маллин его осилил из чистого упрямства: взялся читать после особо неудачного "копейного времени", убеждая себя, что преодолением этого трактата он тоже совершенствуется в воинском искусстве -- а бросить уже не решился, как не решился бы в присутствии тара Дотмона отказаться от очередной безнадежной попытки атаковать тренажер. Но вряд ли дело было в том. И вряд ли тар Вильфрид мог не заметить, к а к его слушают. Но он -- говорил. Слова его падали, будто глыбы, ложились тяжкими плитами надгробий. Загромождали зал, вытесняя из него воздух. А оставшийся воздух становился плотен, словно вода. Маллин с запозданием понял, что это возобновляется приступ. Никогда прежде не бывало такого, чтобы удушье, раз отступив, снова возвращалось. Впрочем, все бывшее раньше -- было до церемонии опоясания... ...А когда лорд Сэрогайи, уже не верховный казначей, но еще владетель, завершил свою речь -- выступили другие. И их слова тоже обрушивались надгробными плитами. Повторный приступ был не столь силен, и Маллин сохранил способность воспринимать происходящее. Во всяком случае, он помнил, что и какими словами говорил лорд-иерарх, которому подавать особое мнение, кажется, и вовсе не полагалось: ведь светский же суд... то есть и не суд даже... Еще он запомнил краткое выступление барона Дирби, рекомендовавшего "произвести расследование с особой тщательностью". Кажется, от барона ожидали чего-то иного. Потом -- провал. Пустота, заполненная воздухом густым и неподатливым, как воск. И слова тара Вильфрида, теперь больше не владетеля Сэрогайи, сказанные невесть к чему, когда он уже встал и сделал шаг к выходу, сопровождаемый двумя слугами в плащах н е е г о, черно-серебряного дикольора: -- ...Это дворец, а не замок... Это -- не бойница, а окно... Может быть, последние слова все-таки померещились. В них уж вовсе не было смысла. 2 Трибуны уже, конечно, заполнились. Гул был слышен даже здесь, во внутреннем дворике -- через три стены от ристалищного поля. "Дни цветов". Скоро позовут. Если не забудут. Лучше не давать им такого соблазна -- забыть... И Маллин заторопился. Выйти к балкону из внутреннего дворика можно было разными путями -- но ноги сами понесли его мимо раскладного пюпитра с книгами. То есть даже не "мимо". Спешка куда-то делась. В самом деле, еще рог не протрубил... Книги. Мысль о том, что именно среди них, видимо, теперь пройдет остаток его жизни (это сколько? Увы, не исключено -- много еще...), теперь не вызывала отвращения. Да и отвращение-то Маллин в свое время испытал скорее рассудочно, почти против воли... Другое дело -- приятным все это теперь тоже не казалось. ...Сверху нагло лежало "Наставление", и Маллин почти брезгливо переместил его на скамью. Хотел вообще отбросить, но рука не послушалась. Остальные фолианты сюда тоже принес он. Но вовсе не помнил, почему -- именно их. "Чтоб не посчитали полным глупцом, застав наедине лишь только с "Наставлением"!" Вряд ли только поэтому. И все равно ведь посчитают... "Устав соколиной охоты". Ну, это как раз к "Наставлению", это именно вторая из трех рекомендованных книг. Третьей рекомендованной, к счастью, не обнаружилось (то есть п я т и третьих). Под "Уставом" в стопке лежал "Роман о принцессе-фиалке", уж точно не рекомендованный -- хотя, разумеется, и не запретный. "Стратегикон". Ну как же без него после суда... вернее Совета; и не желая -- прихватишь. Вовсе он не в запретной башне. То есть, конечно, может и там экземпляр есть... "Башня запретных книг" -- это, надо полагать, в северном крыле, близ храма. Она, кстати, не такая уж запретная: есть ход через галерею. Но это знал Маллин, а тар Вильфрид -- вряд ли. Тем более -- лорд-иерарх... Маллин представил себе верховного казначея и верховного иерарха -- как они, тайком друг от друга и ото всех прочих, в разное время крадутся галерейным переходом к среднему этажу башни, совершенно одинаковым движением придерживая один -- полу плаща, а другой -- рясу... Да, это зрелище стоило "дней цветов"! Кстати, о "днях цветов". Рог еще не трубил, но сигнал должен быть подан вскоре после звона колокола. А колокол сейчас отбивает положенное количество часовых ударов, и, словно в такт ему, толпа на трибунах рокочет гулом слитных голосов. Ничего. Всего две сотни шагов отсюда до балкона, и лишь четверть из них -- по ту сторону замковых стен, на глазах у всех. Значит, полтораста шагов можно и бегом пробежать. Две сотни. Для его лука, подросткового, это -- предел прицельного боя. Лук в чехле -- здесь же, под пюпитром с книгами. ...Еще два романа, тоже о принцессах с цветочными прозваниями. Переплеты чуть тронуты огнем: Маллин их взял с той самой полки, к которой прежде остерегался подходить. Снова "Устав", на сей раз "Служения караульного, также и гарнизонного". Переплет не опален, страницы тоже, но читать, тем не менее, совершенно невозможно. Наверно, никто и не заглядывал в него лет уже сто -- или когда он написан? Маллин зачем-то все же пролистал книгу; поспешно -- сейчас и в самом деле нужно было торопиться. Конец малых войн. Именно сто лет. "Гоблин!" -- вдруг подумал он безо всякой причины и даже непонятно о ком. Возможно -- опять о самом себе. Различные "Сказания о ересях", числом четыре. Очень даже понятно, почему выбрал эти книги, пусть и не осознавая того. Выбрал -- но не заглядывал в них. И сейчас не заглянул. Одно из этих сказаний, между прочим, лежало на столике переписчика. А переписчик с тех пор, как Маллин его увидел в первый раз, больше в хранилище не показывался. Позавчера хоронили одного из замковых клириков, кого-то совсем незначительного и, наверное, старого, раз о причинах смерти не было вообще никаких толков. Очень может быть -- его... Что еще? Четыре книги. Одна, малого формата и умеренной толщины -- "Все о драконах". Маллин абсолютно не понимал, зачем она ему понадобилась. Так же как исполинский фолиант, размерами превышавший все остальные книги, взятые вместе: "Краткое введение в драконоведенье. Том XII". Разумеется, его просмотреть б ы с т р о было никак нельзя -- и Маллин взял ту из драконьих книжиц, что потоньше. Но почти сразу отложил ее: миниатюра на лицевой обложке изображала вовсе не дракона -- вереница непроходимо-бородатых мужиков свирепого вида шагала по горной тропе, а впереди них шествовал чисто выбритый, зато непроходимо-волосатоногий коротышка с коротким мечом на поясе коротких штанов, кольцом на коротком пальце, благостной улыбкой на корот... нет, все же к р о т к о м лице и изогнутым посохом, подозрительно напоминающим воровскую фомку, в деснице. Следовало бы сразу догадаться, что книга, обещающая рассказать о драконах все, на деле прямо-таки обязана оказаться перелицовкой деяний святого Белбы и тринадцати рудокопов. Святой взирал на Маллина столь всепрощающе, что тому стало неловко. Особенно если вспомнить, что главный из духовных подвигов Белбы -- вовсе не драконоборчество, но преодоление всех и всяческих искушений, прежде всего -- греха властолюбия. А ненаследный принц сейчас был одержим целым стадом различных искушений; правда, властолюбие, забитое, да и от рождения, видимо, чахленькое, жалобно блеяло где-то в самом хвосте, уже почти на зубах преследующих стадо хищников. Маллин бережно перевернул святого всепрощающим ликом к столешнице. Легче не стало: теперь Белба глянул на него с последней страницы обложки, сохраняя по-прежнему благостно-отрешенное выражение. Эта миниатюра представляла собой сплошное умертвие, слегка удивившее принца, который житие святого Белбы помнил не идеально, но все равно сумел заметить ряд несоответствий. Мертв был лежащий на скалах дракон, у которого святой с величайшей мудростью (чтоб не сказать -- коварством) вызнал уязвимое место; была мертва Волшебная Птица дрозд, вонзившаяся в это место до самого хвостика; мертвы были и тринадцать раскаявшихся рудокопов, во всех возможных местах истыканные зубчато-кривым оружием гоблинов. (Отчего-то на заднем плане высился уже построенный храм Единого -- тот самый, на возведение которого рудокопы, раскаявшись, перед смертью передали отвоеванное у дракона золото, серебро и Серебро). Мертвы, разумеется, были и орды гоблинов, искрошенные боевыми кирками тринадцати. Надо сказать, при взгляде на злобных мелких уродцев, трупы которых грудами высились вокруг тел доблестных рудокопов, никаких ассоциаций с тренировочными истуканами не возникало. Маллин впервые подумал, что тренажеры правильней "варварами", чем "гоблинами" называть. Да ведь, кажется, и называют ... Только один был там жив, с тех пор и навечно: сам Белба. Святой был изображен возносящимся в небо на гигантском орле; одновременно с этим он как-то ухитрялся попирать до неприличия волосатой пятой какого-то уродца, тоже не в меру волосатого. Свой "посох взломщика" Белба, возносясь, оставлял на земле, как бы завещая его живущим. Ну, само собой... Маллин попытался сохранить траурное настроение -- но, осознав, что именно сохраняет его насильственно, улыбнулся с некоторым смущением. Он, разумеется, знал, кого нынешние взломщики считают своим покровителем... ...И кому они молятся на эшафотах. Настроение, кольцо ему на палец, вернулось -- чернее прежнего. Зрелище эшафота в то время, когда там хозяйствует "тар Баррог", тоже входит в "искусство править". И, видимо, к концу ристаний нынешний тар Баррог припас роскошную программу. Длительную, зрелищную, со множеством участников... Но это еще не сейчас. Это -- после "дней цветов". И после наградной охоты для победителей. А сейчас, вот прямо сейчас -- трубит рог, открывая финал ристаний. С содроганием взглянув на двенадцатый том "Краткого введения", Маллин взял со столешницы последние две книги, благо они были невелики и лежат одна на другой. "Повесть о воровском походе". Некого брата Норэ, смиренного клирика из обители Со, творение. Ну, пусть... Маллин никак не мог заставить себя отложить томик смиренного Норэ и увидеть то, что скрывалось под ним. Стоял, теряя драгоценные -- теперь, после сигнала рога -- мгновения. "Глупец!" Дурак. Идиот. Двузвенником-по-голове-ударенный. Тебе ли бояться книг -- тебе, ненаследному принцу, чьим единственным утешением должна стать библиотека? "Мне ли бояться книг?!" Рука -- не слушалась. Успокойся. То, что внизу -- тоже книга. Не скорпион. Не факел. Не копье и не турнирная булава. Не ужалит. Не обожжет. Также и не выбьет тебя, неловкого, из седла, ударив в нагрудник; и тяжестью граненого стержня не явит всем малость твоего искусства боя. ...Факел и скорпион. Когда Маллин, уговорив себя, взглянул на книгу -- она обожгла и ужалила разом. Техтарские руны, писаные киноварью, вились по переплету. "Сказание о Маллине". Не классическое "Житие Маллина", а именно "Сказание" -- апокрифический вариант. Древнее сказание о горькой жизни Маллина, принца из Ушедших, и о его не менее горькой погибели. Книга упала на пюпитр со стуком, будто турнирная булава. И позади уже ворота внутреннего дворика, одна каменная стена, другая -- зеленые стены живых изгородей... И балкон встречает тебя ропотом, трибуны -- ревом, а ристалищное поле -- звоном стали и блеском стали. 3 Ненаследный принц превзошел сам себя, явившись на открытие финального цикла с опозданием, да еще и -- трудно поверить, но увы, достопочтенные, это именно так! -- с книгой в руках. К тому же еще и бегом, а не с достоинством шествуя. Если он добивался, чтобы его хоть такой ценой заметили -- то своей цели, конечно, достиг. Заметили. И теперь уже не забудут, как бы достопочтенный принц не старался. Было видно: как герцог сокрушенно покачал головой и на устах его появилась горькая улыбка. То есть последнего как раз видно не было, но что еще могло появиться на лице герцога? Арконну-престолонаследнику этикет в данном случае не предписывал чего-то определенного -- и он посмотрел на младшего брата даже с некоторым сочувствием. Посмотрел коротко: надо было заниматься делом. То есть смотреть на поединок и если потребуется -- выносить о его исходе суждение. - - - - - Начальные бои вообще, как правило, не очень примечательны. Разве если кто заявится на бой вместо меча с книгой... Или -- с очень уж необычным мечом... Оба противника, опытные в делах поединков, решили друг друга не избегать, сойдясь сразу. Был звон клинков на взаимном отбиве, затем был глухой звук удара меча о щит -- один: у второго из сражающихся удар не получился. И тот, у кого не получилось ударить -- отступил на шаг. Он был, судя по гербу, родом из Заречья, как и его противник. Мелковладетельный, опять же как и его противник: кто тут, в Столице, знает, что есть такое замок Уид округа Акран... Однако -- дошел до финала. Достоин. Снова сошлись рыцари Заречья -- и вновь акранец оказался вынужден отступить на шаг. С трибун донеслось несколько ободряющих выкриков -- но в целом зрители хранили молчание. Бой получался неинтересным и, главное, неравным: второй из заречных рыцарей, уэствалладец родом, заметно превосходил владетеля замка Уид ростом и длиной рук. Тяжеловесностью натиска в прямой атаке тоже превосходил, тем более что и доспех его был устаревший, полного набора, а значит -- тяжелее... Ох, не надо бы акранцу идти в прямую атаку! Он и сам это понял. Но был он уже оттеснен к самому краю площадки, шаг назад -- коснешься ограждения... Короткая серия. Удар. Отбив. Звон-стук (глухой: о щит). Светлые полосы клинков с размаха перекрещиваются... нет, минуют друг друга -- и двойной звон одновременного удара по кирасам. Рыцарь, отжатый к барьеру, пошатнувшись, делает назад еще полшага, почти касаясь ограды. Второй боец -- не шатнулся: он попал более удачно, у него и меч тяжелее, а главное -- длиннее. Настолько, что бьется им рыцарь двуручно, без щита. Да, этот бой, как и положено первому, не красив -- однако именно п р и м е ч а т е л е н. На необычный меч обратили внимание все, даже те, кто не видел его на гостевом подворье и не слыхал, каким оружием -- якобы! -- бился первый король у стен предпоследнего замка. Стонет пластаемый воздух. Соударения нет, но -- еще четверть шага назад и уже отступать больше не придется. Можно подумать, что уэствалладец тешится превосходством, играет с соперником, будто гморк с котенком. Или как матерый кот -- с юным гморком... "Неужели я опять единственный? Единственный, кто так не думает?" Маллину стало чуть легче, когда он увидел здесь же, на балконе, своего бывшего наставника-взрастителя -- и понял, что во всяком случае тар Дотмон не думает так. Как понял это -- вряд ли смог бы объяснить, даже себе самому. Вдруг стало ясно, и все. И -- опять же вдруг -- уэствалладец церемонно поклонился акранцу; прервав почти завершившееся наступление, вернулся к середине площадки. -- Воистину, это несносно! -- как раз в это время воскликнула леди Алисон Дирби, оборачиваясь к соседкам. -- И куда только смотрят герольды?! Герольды, разумеется, смотрели на сражающихся -- и явно не усматривали формального нарушения (в особенности -- теперь!); большой меч уэствалладца, соотносится он там с мечом первого короля или нет, был все же разрешен. ...А балкон смотрел на леди Дирби. Она даже не оглянулась на боевую площадку, по лицам соседок -- то непроницаемым, то делано-сочувственных -- уяснив, что ее возмущение запоздало. Но баронесса Дирби умела превращать поражение в победу. Величественным жестом отбросив за спину плащ, она демонстративно, на глазах у всех, туго затянула шнуровку съемных рукавов, ранее полураспущенную. Никто, ни единый из бившихся сейчас на арене не заслуживал ее изумрудного нарукавья в качестве приза! Поступок этот был воистину достоин любой из Древних королев -- недаром поговаривали, что в жилах супруги тара Саэмона Дирби течет кровь Ушедших! -- и приковал всеобщее внимание. Вряд ли, правда, все им были восхищены, особенно дамы. Лицо леди Ниполлы в этот миг цветом стало неотличимо от рукава леди Алисон. - - - - - "...Как надлежит поступать, когда Единый сводит на дороге вышестоящего и нижестоящего рангом -- притом что оба благорождены и благовоспитаны, однако не связаны отношениями вассалитета, также и узами вражды? Мнения тут расходятся. Достопочтенный Руэмман говорит: в случае, когда сии мужи вооружены лишь поясными мечами, встречный ветер не препятствует, солнце скрыто за облаками, а конь вышестоящего уклоняется вправо не больше, чем влево -- то младшему по рангу надлежит спросить: "С какой стороны я вас меньше стесню, тар?" Но тар Уки замечает, что так поступать негоже, ибо может казаться, будто домогаешься, чтобы тебя похвалили. Говорит тар Руэмманет, племянник вышеназванного Руэммана: "Если бы я осмелился возразить таковому мужу, то сказал бы -- мне, в качестве младшего рыцаря, более подобает, ни о чем не спрашивая, проехать правым боком к вышестоящему, дабы мой меч ему не мешал; а помешает ли мне его меч -- о том бы я не думал!" Тар Хираут говорит: "А я бы в любом случае, встречно или в обгон, проехал справа от вышестоящего, чтобы оказаться по его благородную сторону. Если же меч мой станет помехой -- то есть при встречном схождении -- я ослаблю или подтяну его перевязь. Так же и копье, если я буду при копье, перемещу от правого стремени к левому". Возразил тар Уки: "А если и у старшего копье -- не должен ли он поступить аналогично, хотя бы учтивости ради?" Таков был ответ достопочтенного Хираута: "Может, но не должен! Если и старший рыцарь едет с копьем при правом стремени -- тут ничего уж не поделаешь, обязан младший пропустить его, свернув на обочину; разве что встретились они на тракте, позволяющем разъехаться". Лорд же Фалкет считает, что об оружии думать вовсе не нужно, "Словами и всем поведением проявив учтивость, я буду ехать, как пожелаю". Возражение тара Уки: "По сим словам видно, достопочтенный владетель, сколь редко выпадало вам встречаться на узкой тропе с вышестоящим, да при том еще чтобы вы оба были без спутников!" Достопочтенный Фалкет счел это высказывание себе обидой, хотя все же не оскорблением. Снарядившись для поединка, они с достопочтенным Уки доблестно преломили друг о друга копья, после чего сочли инцидент исчерпанным. В целом же, обсудив все высказывания по этому поводу, большинство склоняется ко мнению тара Руэмманета. Тар Уки и на это отыскивает возражение, но мы его здесь не считаем уместным привести, так как -- не упускай из виду, юный читатель сих строк -- тар Уки, хотя и признанный авторитет, все же был рожден во владениях дальних окраин, притом в землях, расположенных за изгибом Великой Реки". Вот так-то. Даже в "Наставлениях" подчеркивается неимоверное, выходящее за обычные пределы упорство дальноокраинных родов вообще, и родов Заречья -- в частности. - - - - - Оба участника были родом из Заречья. И это, действительно, чувствовалось. Прежде всего -- почти побежденный владетель Уид отказался воспользоваться любезностью почти победителя во всей ее полноте. От барьера, правда, он отошел на несколько шагов -- но вознамерился принять бой именно там, близ края площадки; и был в своих намереньях упорен. Нечего делать: после обмена галантными жестами (с обоих сторон -- достаточно неуклюжего; на балконе раздалось бы по этому поводу сколько-то едких шуток, не уйди все внимание на леди Алисон) пришлось почти победителю возвращаться, раз акранец к нему не шел. И он двинулся на акранского рыцаря, пошел тяжеловесно, как бык на барса... как однорогий бык, выставив перед собой огромный клинок, удерживаемый двуручно... словно таран-стенобой из "Стратегикона", книга четвертая... нет, пятая... Шел -- как в начале схватки, когда мерялись мощью прямого натиска. А акранский рыцарь уже испытал пагубность для себя такого рисунка боя -- и, сделав обманное движение, решил применить прием из "раздела ловкости боевой" -- прыжок в сторону, уклон... Решил. Они были равны друг другу рангом; да в таких случаях ранг и не учитывается. И меч противника п о м е ш а л ему. Помешал на первом же движении: в лоб, в лицевую часть шлема. Тогда-то и раздался звон-лязг, заставивший балкон вспомнить о ристаниях. Не бык против барса -- а матерый медведь против охотничьего пса... - - - - - Финал мечевого боя определяется шестью факторами, каждый из которых достаточен. Бой проигран, если начисто снесено перо-султан, укрепленное над забралом; если один из участников коснулся барьера; если пролилась первая кровь; если побежденный не в силах продолжать поединок -- все равно, сам он или его доспехи понесли урон выше допустимого (такое в пеших схватках бывает редко)... ...И, наконец -- по общему решению судей в случае явного преимущества; тоже редко бывает. Шестой случай -- дисквалификация при нарушении правил чести. Совсем уж редко. И сейчас -- не то. (К сожалению...) А основные пять были налицо все разом. Даже второй и третий: когда акранский рыцарь, придя в себя, встал, шатаясь, п о т у с т о р о н у барьера -- из-под косо треснувшего забрала нерешительными каплями точилось алое. Это видели многие. - - - - - Сам же удар, решивший исход поединка, с балкона, кажется, по-настоящему заметили лишь двое. Тар Саэмон Дирби -- и Маллин. Ясно, отчего за схваткой наблюдал барон Дирби: он сидел сейчас на месте, дающем право судейства, потому отслеживать ход боя для него было п о р я д к о м, а любые другие действия -- н е п о р я д к о м. Даже в случае, если эти действия были связаны с его супругой. О с о б е н н о в этом случае! Почему ключевой миг поединка видел ненаследный принц -- угадать сложнее. Ему больше пристало в книгу смотреть -- ту, которую он не постыдился принести с е й ч а с и с ю д а! Это едва ли не вслух было высказано, когда Маллин, неловко шевельнувшись в кресле, вдруг обронил ее. Как ему показалось -- даже не со стуком, а с лязгающим звоном. И торопливо, почти воровато нагнулся подобрать -- кожей чувствуя скрестившиеся на себе взгляды, а еще чувствуя, что чуть ли не он, притом единолично, виновен в некрасивости первого из финальных боев. Значит, он действительно прихватил с собой книгу. Он понятия об этом не имел! И понятия не имел, какую именно. Однако не сомневался: по закону наихудшего это -- "Сказание о Маллине", апокриф. Почти взмолился, безнадежно: пусть будет что-нибудь другое... Хоть "Наставления", если иначе нельзя! Опять-таки кожей чувствовал: взгляды, будто клинки, скрестились и на книге, которая при падении раскрылась. Книга, казалось, тоже чувствовала эти взгляды и тоже -- кожей: кожей переплета, пергаментом нервно шелестящих страниц... ...Должно быть, невысказанная мольба Маллина все-таки оказалась услышана, но своеобразно. Не "Сказание" и не "Наставления". "Повести". Смиренным отцом Норэ писанная. А ведь о событиях воровского похода, кажется, говорилось. Кажется, именно лорд Сэ... тар Вильфрид, не то предания, не то хроники тех времен цитировал... мельком... Кажется. - - - - - Рыцари сделали свое дело. Теперь дело было за оруженосцами. Оба оруженосца, разумеется, тоже происходили из Заречных краев. Потому балкон наблюдал за ними с определенным любопытством. Однако главное на турнире -- поединок, а поединок воистину дело рыцарей. Ничего примечательного оруженосцы не сотворили. Без каких-либо эксцессов и без дальноокраинной неловкости (которой ждали) уэставалладский подошел к акранскому, протянул руку за призовым браслетом. На "днях цветов" это делалось так. До того, как передать браслет, оруженосец из замка Уид держал руку на поясе, но это не было нарушением. Короткий поясной меч оруженосца замка Эш (уэствалладского) тоже был сдвинут под руку, чтоб в случае чего обнажить мгновенно. Браслет поменял владельца. Но когда этот браслет, опять же в полном соответствии с правилами, был надет на копье -- по трибунам кошачье-мягкими лапами пробежал шепоток. Балкону в таких случаях перешептываться не полагалось; и хорошо -- а то бы... Непристойно много скопилось браслетов на том копье. Отвратительно много. И почему-то никто не мог толком вспомнить, за что присуждены эти награды. Уэствалладский рыцарь совершил в определенном смысле уникальный подвиг: дошел до финала, причем с очень высоким призовым статусом, при этом умудрившись остаться незамеченным. Ну, почти. Даже имя его зрители (в том числе и наделенные правами судейства) вспомнили не вдруг. Владетель замка Эш, а дальше? Тар Галактион... Единственно тем он запомнился, что во время турнира на булавах вызвал общее недовольство, почти нарушив правила. Но это все-таки была точка отсчета -- и, выйдя на нее, припомнили остальные этапы. Кошмар. Выяснилось, что и прежде, на ранних этапах ристаний, он завоевывал призы скорее не доблестью, а поистине заречным упорством. Как торговец, не упускающий случая нажиться. Ни разу, то есть именно ни разу даже не прогарцевал после схватки по арене, не вздыбил перед балконом коня, посвящая победу зрительницам. Может, берег силы лошади ("Однолошадный!" -- было о нем сказано не без иронии). А может, у них в округе вообще не знают, что так положено поступать. Победы -- одерживал, да, но -- расчетливо, без блеска, за счет сэкономленных сил, своих и конских, подменяя красоту количеством. До того дошел, что два браслета посмел завоевать на стрелковом туре! Само по себе -- это не что-то сверх меры: все же тур из признаваемых, легальных. Но когда эти призы соседствуют с браслетом, полученным в цветочные дни... Дошли и до предристалищных дней. Вспомнили "Кансону о гербовом щите", процитировали ее. Конь двуногий. Промысловик. Гоблин, Урод из дикого леса!!! -- Непорядок! -- вслух произнес тар Саэмон, не имея другого слова, чтобы выразить крайнее осуждение. Сказал он это примерно таким голосом, которым, должно быть, невыспавшийся и голодный (оттого, что его выдернули на срочное заседание перед завтраком) судья заявляет попавшемуся на крупном деле гильдиеру: "Да что ты, мерзавец, несешь? Какое еще -- "помилуйте"?! Совесть имей, мерзавец! Будьте любезны, милейшие, -- это судья обращается уже не к обвиняемому, -- если вас не затруднит, разделите сего негодяя на твердое, мягкое и жидкое; а потом... А впрочем, хватит, наверно... Потом -- отпустите, да, да. Ис-пол-нять!!!" Маллин посмотрел на барона Дирби с некоторой растерянностью: ему как раз казалось, что... Тар Саэмон уловил этот взгляд -- но лишь раздраженно дернул щекой, не обернувшись. С его точки зрения, видимо, Маллин сам по себе был таким н е п о р я д к о м -- что это лишало его права даже на удивленные взгляды. Особенно после того, как ходячий непорядок по имени Маллин явился на финальный тур с опозданием; да еще и с книгой в руках. С опозданием и с книгой... Маллин попытался укрыть томик под плащом -- и едва опять не выронил его. 4 Когда вчера вечером он вошел в каминный зал -- в руках у него тоже была книга. Не эта. Кроме того, Маллин изо всех сил надеялся, что вошел он не в каминный зал, а в каминную комнату. Тут отсутствовала четкая граница: многое зависело от того, как пойдет разговор. Начать разговор в з а л е Маллин, наверно, вообще бы не решился. Примерно с десяти лет он усвоил, что у отца нет с п а л ь н и, куда можно войти вечером, присесть на край ложа, спросить о чем-то и, засмеявшись, убежать -- а есть о п о ч и в а л ь н я В е л и к о г о Г е р ц о г а. И заходить туда можно исключительно в случаях, предусмотренных этикетом. А появление в герцогской опочивальне ненаследного принца этикет, вообще говоря, предусматривает редко. (То есть "ненаследным принцем" младший сын формально становится лишь после опоясания, но...). Каминное помещение перед герцогскими апартаментами частью опочивальни не являлось. А вот определяется ли этикетом оно как "зал" или как "комната"... То есть раньше, когда Маллин был слишком мал, чтобы выговорить слово "этикет" -- это, безусловно, была комната. И семья вечерами собиралась тут у камина: все четверо... потом -- трое... Времена, когда они собирались здесь втроем, Маллин помнил уже лучше. Тогда он, впрочем, тоже еще был маленький и не думал о церемониале. Вряд ли о нем думал и Арконн, в те времена неопоясанный. И отец, наверно, не думал. Вернее -- забывал; и, может быть, с облегчением. Тогда, вечерами у камина, отец рассказывал сыновьям сказочные истории о древних битвах, рассказывал про Ушедших, про драконов и волшебные кольца... Отец! Маллин вздрогнул и остановился. Отец, герцог Арнульф, сидел в кресле у камина и смотрел в огонь. Он выглядел сейчас совсем старым -- хотя и не был стар. И еще выглядел очень уставшим; а вот это, конечно, правда... Домашний халат на нем ничем не напоминал церемониальное одеяние. Преодолев нерешительность, Маллин открыл было рот -- и осекся. Он вдруг поймал себя на глупейшей мысли, что не знает, как обратиться к отцу. Язык его соглашался произнести только "Ваша Многодостойность". Рассудком Маллин понимал, что сейчас это не годится. Но языку, как выяснилось, было плевать на Маллинов рассудок и на самого Маллина с ним вместе. "Многодостойность" -- и все тут. Ну, в крайнем случае -- "отец мой", как говорят почтительные отпрыски в книгах. И ведь дело не в том, что сидящий у камина человек даже сейчас, если так можно выразиться, был окутан облаком, на котором древними рунами написано: образ-мудрого-правителя- отдыхающего-от-государственных-дел. Совсем нет! То есть вообще-то -- да. Был. Еще как был... -- Что стоишь? Заходи, -- сказал герцог самым обычным голосом. "Слушаюсь, Ваша Многодостойность!" -- Маллин едва не ответил именно так. Вошел, ничего не сказав: будто от робости. -- Садись у огня... Близ камина стояло два кресла. В одном сидел отец; в другое, отороченное траурной бахромой, никто не садился с тех пор, как... И еще там была невысокая скамеечка. В былые времена Маллин и Арконн умещались там вдвоем, даже не так уж тесно им было. Теперь -- вряд ли бы уместились. Но Арконна не было в комнате... или все же зале? Маллин осторожно сел. Одному ему тут было сидеть непривычно. Совсем. -- Что, чересчур просторно без брата, младший? -- герцог по-прежнему говорил самым обычным, а оттого -- почти неузнаваемым голосом; и Маллин молча кивнул, так как ему снова хотелось ответить "да, Ваша Многодостойность". -- Не будет сегодня брата, сын. У Арконна сейчас дела поважнее, чем сидеть здесь вечерами... Отец понимающе улыбнулся -- и Маллин тоже улыбнулся в ответ, все еще чуть неуверенно. Какие бывают "вечерние" -- и позже -- дела у Арконна, никогда не являлось секретом, даже слегка афишировалось... даже и не слегка. "Руки владыки -- руки целителя"; древнюю эту поговорку, без исключений, всякий раз повторяла очередная дама, поутру державшаяся к престолонаследнику чуть ближе, чем предписывает этикет -- и буквально таяла, когда ладонь престолонаследника как бы случайно касалась ее плеча, бедра или еще чего там можно касаться... Мирно потрескивают дрова в очаге. -- Что, вспоминаешь времена, когда вы сиживали тут вдвоем? Я тоже... Все сейчас было как в те времена. Все. И, как в те времена, Маллин заговорил уже безо всякой робости: -- А помнишь, как ты рассказывал нам сказки..., -- и замялся. -- ... Отец мой? -- только так и сумел он закончить фразу. -- Да, сын мой, -- ответил герцог. Великий Герцог. И словно преобразился с этими словами. Теперь это вовсе не был человек по имени Арнульф, имеющий двух сыновей. Пусть даже и совершеннолетних сыновей, один из которых подлинно взрослый, а другой -- другой сидит сейчас здесь, у огня, на невысокой скамейке. Он не с этим сыном говорил -- он будто диктовал "Поучения Сыну" (есть такая книга? Будет...). Маллин даже украдкой оглянулся: нет ли в з а л е сейчас одно-двух членов Совета и двух-трех придворных историографов, обученных скорописи. Разумеется, не было. Может быть, за шторами... Идиот. -- Да, отец мой, -- риторически ответил он на какой-то обозначенный интонацией риторический вопрос из диктуемых несуществующему писцу "Поучений Сыну". Диктовать такие поучения, по-домашнему сидя в кресле близ камина, разумеется, было нельзя. И герцог встал. Огонь блеснул на Серебре и серебре: сразу увиделось, что халат его расшит герольдическими символами; и потому на церемониальное одеяние все-таки п о х о ж, а чем-то похож даже и на парадный доспех. Кажется именно тогда были произнесены слова о том, что не подобает юному отпрыску изощряться в книжной премудрости в ущерб всему остальному -- а достаточно ему знать лишь три книги. Разумеется. "Наставления юношеству честному"; во-вторых -- "Устав соколиной охоты"... Третьей книгой было названо "Пятикнижье". Все же говорилось это как бы с улыбкой. Да и в любом случае -- не Маллину. -- Да, отец мой. Слушать Малин уже не пытался, а вот смотреть на отца порой пробовал еще. Но взгляд его словно сам собой приковывался к огню. "Отныне я полностью отдам себя Служению своей Стране!" -- это было сказано не сейчас, это -- фраза из какого-то обращения к подданным вскоре после... после того, как одно из стоящих возле камина кресел было оторочено черной бахромой... -- Да, отец мой... Так и только так должны отвечать достойные отпрыски в трактатах подобного рода. И абсолютно все равно, что дело сейчас происходило не в трактате, а в жилом крыле двор... В жилом крыле з а м к а. Столичного замка. -- Да, Ваша Многодостойность! А вот так должен отвечать подданный -- образцовый подданный -- когда аудиенция завершена. И, поняв по этим своим словам, что аудиенция завершена, Маллин удалился с положенным четвертьпоклоном. - - - - - Тогда Маллин еще не знал, что очень скоро, с о в с е м скоро он будет вспоминать обо всем этом так: "Вечер за три дня до Ночи, когда мир рухнул". В то время еще никто этого не знал. Хотя бы потому, что это еще не было решено окончательно. То есть насчет трех дней. - - - - - "...Выстроившись клиновидно. И, восславив Единого, пришпорили коней. Враги же, увидев это, возликовали в своей гордыне. И с дикими воплями, пуская камни, размахивая кистенями и секирами, нестройными рядами ринулись на наш клин, думая его сокрушить. И на каждого из наших рыцарей приходилось по дюжине врагов, но был то не бой, а бойня. И вопли ярости вскоре сменились воплями ужаса. И встало над побоищем облако пыли, подобное клубу дыма из курительной трубки Единого, а когда оно развеялось -- не стало вместе с ним и варварского войска. Мало кто сумел спастись на своих верховых животных, подобных уродливым оленям. Однако, поскольку в ужасе бросали варвары оружие, зря неминуемую гибель, много оказалось пленных -- чуть не столько же, сколько и убитых. Сидя на корточках, ждали пленные своей участи. Наши же со смехом обсуждали, что с ними делать, ибо ясно же, что не про этот сброд писаны правила войны! И совсем уже было решено поступить как с разбойниками, захваченными на месте преступления, однако мудрое мнение подал возглавлявший войско Армейр, десятый из Великих Герцогов, счетом начиная от Первого Короля. Сказал он: "Много чести будет им умереть от нашей руки! И мало чести нашему светлому оружию лишний раз опоганиться их кровью. Не разбойники они, но воры, польстившиеся на богатства наших земель. Оттого -- не поступить ли, как с ворами? Пусть слуги, раскалив железо, заклеймят им лбы и плетьми прогонят прочь, за перевал. Чтобы весь остаток своей жалкой жизни в своих жалких степях хранили они память о Герцогстве; и детей чтобы тому научили!" И было сделано, как сказано. Жалкие же подобья кожаных броней, в кои были облачены пришельцы, развезли по замковым арсеналам. И многие годы потом отроки совершенствовались в нанесении копейных ударов на истуканах, собранных из варварских доспехов..." - - - - - Вот о чем повествовала "Повесть о воровском походе". 5 А мечевой турнир продолжался. И уже было ясно, что "дни цветов" превратятся в "день цветов". В общем, это не такая уж редкость, когда все поединки финала укладываются в один тур... Да нет, все же редкость. И на теперешнем ристании такой исход смотрелся прямо-таки скандально. Почему? А вот все потому же. Достаточно вспомнить одно только начало мечевого тура. (И вспоминать не хочется...). Вообще, от тара Галактиона благородная публика пребывала в явном недоумении... - - - - - Первый высверк стали -- церемониальный, двойной: с обоих концов площадки. Схождение. Трава ристалищного поля усыпана лепестками цветов, и ноги сходящихся ступают по благоуханному ковру. В ходе турнира этим рыцарям еще не приходилось мерить силы друг друга. Причудлива турнирная судьба: это -- их первое единоборство; оно же -- последний бой в рамках ристаний. Взмах! Как вода речного потока -- с одной стороны. А навстречу ему, вокруг него -- вращение струй, серебристый каскад, Серебряный ливень. Но нет соприкосновения, нет и звона. И, замерев, молчат трибуны. Молчит и балкон. Взмах! - - - - - ...В явном недоумении. Уэствалладец вел себя именно так, как подобает рыцарям-неудачникам. Эта категория турнирных бойцов известна, они присутствуют на ристаниях даже высокого ранга. Дальноокраинные, маловладетельные, обычно они крепки телом, кое-чему обучены и в меру своего разумения соблюдают учтивость. Но им, как правило, много чего не хватает, прежде всего -- виртуозных навыков турнирного боя... Умный неудачник это понимает -- и, счастливо завоевав один-два приза, выходит из Высокой Игры. Глупый принимает случайное везение за перст судьбы; вот он-то и оказывается неудачником в собственном смысле слова, когда происходит положенное. Его дальноокраинное неумение срабатывает на одном из высших туров... или -- на нескольких подряд. И призы переходят к победителю, побежденный же возвращается в свой замок, если повезет -- с тем, в чем выезжал оттуда. Или того хуже: без родовых доспехов и на одолженной лошади. Для многих это -- катастрофа. Ущерб, от которого не встать. ...Так или иначе, рыцари-неудачники отсеиваются задолго до финала ристаний. - - - - - Взмах -- и противник принужден отступить, прервав каскад блистательных выпадов. А трибуны молчат, и молчит балкон -- недоумевающе, холодно, Отчужденно. Быть может, именно оттого один из поединщиков не рискнул повторно взмахнуть мечом -- таким же, каким якобы бился на подступах к Предпоследнему замку Первый Король. Вздор. Только по крайней своей неопытности и, прямо скажем, бездарности боевой ты мог такое подумать, ненаследный принц! Никакие правила не нарушены. А как, интересно, они вообще могут быть нарушены, если звона стали о сталь все еще нет?! - - - - - ...Отсеиваются. И уж во всяком случае -- не лезут в г е р о и т у р н и р а. Да им просто не хватает на то призовых очков. Именно по причине маловладетельности. Чтобы хватало -- надо минимум три доспешных комплекта иметь (кроме общетурнирного), два особых, опять-таки лишь для ристаний, комплекта конской сбруи, да и лошадь желательно не одну. Как преодолел этот рубеж тар Галактион -- Единый знает! Правда, герольдмейстер в таких делах -- второй после Единого. Он и объяснил холодно любопытствующей публике, как. Все законно. Все, Враг его унеси, законно!.. - - - - - Еще ни разу не прозвенела сталь о сталь -- а поединок казался бесконечным. И бесконечен был день, и был он нереален, был он -- как страница книги, на миг отразившаяся в зеркале клинка при взмахе. Взмах! Серебряный высверк -- и сплошное мелькание, вихрь Серебра, каплями древних рун стекающего вдоль мечевой плоскости. Пластаемый воздух уже не стонет, а кричит от восторга; повизгивает в сладостном упоении. Фаворит турнира, наконец, показал на что он способен. Чуть запоздало, едва не вызвав промедлением недовольство благородных зрительниц, но -- показал. Сейчас -- его время. Это не атака, даже не каскад атак -- а непрерывная последовательность ударов, вихрь, водопад. Рунированный меч поет песнь торжества, но его голос уже едва слышен в восторженном гуле трибун и в приветственных выкриках благородных зрительниц, спешно отстегивающих нарукавья. И, будто подхлестнутая этим восторгом, виртуозность приемов нарастает, меч чертит круги вокруг противника и над ним, выписывает двойные и тройные восьмерки, восьмерки обратные, восьмерки поперечные, а также фигуры, коим вовсе нет названия. В этом шквале утонул, исчез самонадеянный неудачник; туда ему и дорога. Нет его! И в буре охватившего зрителей восторга, кажется, опять только Маллину удается осознать, что вот чего действительно н е т, так это звона. То есть настоящего звона поединочных соударений. А есть -- краткие звуки отбива: ударов слабых, излетных, частью, кажется, пришедшихся даже плашмя. Неудачник стоит под Серебряно-стальным ливнем невредим и, если можно так сказать, "сух". Даже и не стоит -- а будто перетекает с места на место (притом с м е с т а как бы и не сходя). И перо у него на шлеме, кажется, цело... Наконец, вскрикнул от боли надрубленный металл. До того было ясно, чей это верх, что единый на всех возглас восторга не то что был готов вырваться наружу -- даже и вырвался... И, в недоумении принюхавшись, поспешно юркнул назад, в норку. Выбитый из руки меч еще летел, кувыркаясь, по высокой дуге. Задолго прежде, чем он упал -- чуть ли не на трибуны -- было видно, сколь тонок и изящно заужен его гибкий клинок, от острия до крестовины исчерченный Древними письменами. - - - - - Увы, все было законно. Увы! При своей однодоспешности и однолошадности тар Галактион ряд состязаний, разумеется, пропустил. Например, тур "железный плащ", где требуется особого рода левый наплечник. Тур "покрывало дамы". Ну и "высокие седла", разумеется -- где ему таким седлом разжиться... То есть теперь, за счет призов, мог бы! К счастью -- еще не мог: до конца ристаний призовой браслет лишь символизирует п р а в о на награду. Возможно, в каком-нибудь замке Эш это понимают иначе, но вот в столице именно так! Да, о призовых браслетах... Ну, заслужил он их, да. З а р а б о т а л. Д о б ы л, как промысловый охотник. Забавно. Может, и стоило посмеяться над таким оборотом турнирной судьбы, если бы не одно обстоятельство. В нынешнем Большом Ристании уже б ы л безусловный фаворит; определился он давно и был в высшей степени достоин получить звание "герой турнира". Вплоть до финала не возникало и мысли о помехе со стороны каких-то там владетелей замка Эш. Потому этот дальноокраинный владетель торчал на пути у фаворита некой уж вовсе постыдной преградой -- когда отсеялось столь много подлинно доблестных рыцарей и благорожденный лордов... Торчал, как древесный ствол на пути у благородного охотника, галопом разогнавшего благородную лошадь в погоне за благородным зверем. Бывает, что расшибаются и о ствол. Увы... - - - - - Еще прежде, чем к мечу подбежали служители поля -- чтоб с поклоном вручить его владельцу -- герольд взмахнул жезлом, устремив его навершье в сторону уэствалладского рыцаря. Жест осуждения и предупреждения. Из той же норы, куда укрылся восторженный крик, нестройной стаей вылетели разноголосые возгласы гнева. И закружились над уэствалладцем, хлопая перепончатыми крыльями и скалясь. Лишать благородного противника его благородного оружия на благородном поединке н е л ь з я. Если в замке Эш имеют по этому поводу другое мнение -- тем хуже для замка Эш. И для его владетеля. Владетель, кажется, пытался протестовать, но герольд демонстративно не обращал на него внимания: предупреждение засчитано, к чему спор? Тем временем кандидат в герои турнира (формально таковыми здесь были оба, но назвать так тара Галактиона было в принципе невозможно!) принял из рук служителя свой меч. И отсалютовал им, готовясь продолжить поединок, В этот миг что-то случилось. Не с бойцами -- с Маллином и с миром вокруг него. Бой, бесконечный, как день, бесконечный, как само течение Времени, стал стремителен и мгновенен. Маллин вдруг ощутил себя мишенью, в которую раз за разом били стрелы происходящих событий, и был он то иллюзорной птицей -- тогда происходящее со свистом проносилось сквозь него, не воспринимаясь -- то плетенным щитом, и события ударяли с болью, вонзались, раздвигая пряди души, но тщетной была бы попытка как-то повлиять на них. Одно оставалось: терпеть раз за разом впивающиеся жала, надеясь, что опустеет колчан стрелка. Взмах! Почти одновременно -- герольдического жезла (разрешение продолжать бой) и огромного, удерживаемого двуручно, меча. Герольд едва успел посторониться, а фаворит турнира единственное что успел -- выбросить навстречу щитовую руку. И щит его, раскалываясь, плюнул во все стороны щепой, а рыцаря швырнуло на колено. Тут бы бою и конец, но тар Галактион все же беспрекословно повиновался судейским командам (за что его упрекать не приходится) -- а команда прервать поединок вновь была подана... Опять-таки "лишение оружия". К тому же щит -- гербовый, и разрублен он как раз по эмблеме рода Тир-Гит -- что, учитывая предристалищную историю, можно счесть сведением личных счетов. Тут и дисквалификация могла последовать -- все ждали этого, но тар Дуаллен из замка Тир-Гит сам рыцарственно поручился за своего противника: откуда, мол, тому набраться учтивости? Зато теперь, мол, он увидит ее цвет! При виде такого благородства несколько дам с балкона одновременно бросили на арену съемные рукава -- и тар Дуаллен поймал один из них (изумрудно-зеленый); и покрыл им руку, будто щитом; и сказал, что лучшей защиты ему не надо. И оказался прав, потому что, когда герольды позволили вновь возобновить поединок -- тар Галактион первый же удар нанес мимо изумрудного щ и т а: пожалуй, что намеренно. И, промахнувшись, вновь был с головой погружен в купель блистательных приемов. И безумствовали в восторге трибуны, и даже балкон уже не сдерживал своих чувств. Хотя по-прежнему не было звона, но пристоличный рыцарь шаг за шагом теснил дальноокраинного, используя недавно разработанный прием "танец красотки", с высочайшим искусством повторяя воистину танцевальной сложности пируэты. А уэствалладец не мог ему противостоять: каждый раз, когда он был готов пустить в ход свой двуручный б о е в о й л о м -- перед ним оказывалось то изумрудное нарукавье, то, в миг разворота, спина его противника. Меч же Дуаллена то и дело свистел в пяди-другой над шлемом владетеля Эш, метя в перо. Похоже, финальный бой и вправду мог завершиться без звона клинка о броню... Так он и завершился. Сквозь свист Дуалленова клинка и сквозь выкрики зрителей глухо бухнул одиночный удар -- именно бухнул: он пришелся не по броне. Между лопаток, плашмя, не дав завершить боевой пируэт. В спину. В спину! И -- взорвались неистовством трибуны. - - - - - А тар Дуаллен, сраженный, по общему мнению, предательским ударом, упал достойно и лежал красиво. Левую руку, прикрытую зеленым кружевным "щитом" он, лежа, держал на весу, чтобы не оскорбить нарукавье прикосновением к земле. Леди Алисон Дирби это было лестно, а барону Дирби -- не так чтоб очень. Однако личные свои чувства и свой долг турнирного судьи он держал в разных стойлах. - - - - - Коллегия герольдов вправе решить все вопросы сама. Тогда ее вердикт п о д т в е р ж д а е т герольдмейстер и у т в е р ж д а е т (или не утверждает) Великий Герцог. Так м о ж н о поступить. Но на "днях цветов", где правом судейской оценки наделен ряд балконных лож, п р и н я т о поступать иначе. ...Нарушение "списка запрета", причем умышленное. Кстати, неумышленное преступителю вряд ли обошлось бы легче, а вот потерпевшему -- явно тяжелее. Неумышленно можно ударить в з а п р е щ е н н у ю и незащищенную спину как бы промахнувшись мимо нагрудника -- то есть начав движение прежде, чем пострадавший окончил проворот... (Вообще говоря, так и было...). ...Но в таких случаях, если без злого умысла, рубят как положено: лезвийной стороной клинка. А уж если вы изволили ударить плашмя, тар -- то не обессудьте! "Не обессудьте, ибо судимы будете". Нет, это не Пятикнижье, это комментарии. Нарушение благородной поруки благородного противника. В конце концов, просто троекратное нарушение правил боя. Одного лишь этого бы хватило! И ведь выбрал же время... До турнира на булавах нужно правила нарушать, если хочешь поплатиться только здоровьем, не честью! Что еще. Что-то там еще... И -- хамство. Вульгарное, почти мужицкое, дальноокраинное хамство. А слуга-то, слуга-то каков!! Истинно: слуга -- в господина! Все же оруженосец. Оруженосец -- в рыцаря, сестры... А это нужно доказать. Пусть предоставит доказательства, причем убедительные. Пусть докажет! Хамство. Хамство! На этом особенно настаивали благородные зрительницы, обладающие правом судейства. Не обладающие -- тоже, а в таких случаях, учтивости ради, их надлежит хотя бы выслушать. О правах ненаследных принцев на судейство ристалищный кодекс, само собой, умалчивает. Как и об их существовании вообще. ...Так что самостоятельно коллегия решает вопрос о дисквалификации только лишь, если имеет четкую цель: смягчить участь нарушителя. Тот ли сейчас случай? Ну и вопрос, достопочтенные! Вы не из Заречья ли, случайно, родом? - - - - - Насчет слуги (оруженосца?), который "весь в хозяина". Это, пожалуй -- самое мерзкое происшествие из всех, имевших место на турнире. Даже вспоминать противно. Когда судейское решение было вынесено, тар Дуаллен -- уже не кандидат в герои, но герой турнира! -- благородно превозмогая боль, встал, чтобы воспользоваться своим правом. А уэствалладский оруженосец (слуга? Кое-где в кое-каких дальних окраинах -- не будем обводить кольцом именно Заречье -- эти ранги не вполне различают!) промедлил передать его оруженосцу древко с призовыми браслетами. Когда же тот попытался применить силу -- обнажил меч. То есть не то, чтобы совсем обнажил... Выдвинул из ножен пальца на два. Достаточно. Иному, может, и сошло бы -- но до каких же пределов терпеть уэствалладское хамство, достопочтенные?! Этого будто даже ждали. Мгновенно на ристалищном поле стало тесно от младших чинов коллегии, стражников-сержантов и просто стражников. Даже кое-кто из рыцарей в возмущении перебрался через барьер... - - - - - Уэствалладский рыцарь (да, все-таки рыцарь -- решение суда не лишало его права на ранг) в эту свалку не вмешался. Хотя, возможно, как раз такого поступка от него тоже ждали в довершение всего... Стоял недвижным истуканом -- в громоздких, устарелой работы латах, на которые он, по судейскому решению, прав уже не имел, но еще не успел их совлечь... да и вообще каково это -- разоблачаться без оруженосца? Стоял. Гоблин! Нет. Почему-то так назвать его не получалось. И именно сейчас Маллин вдруг понял -- почему. Когда он вот так сидел, п о н и м а я -- то, конечно, резко выделялся на фоне благородных зрителей. Не в лучшую сторону. Будто пятно ржавчины на броне. Может быть, именно потому тар Галактион, обреченно скользнув взглядом по балкону, на ржавом пятне именем Маллин взгляд чуть задержал. Только они двое и заметили это. И ненаследный принц был полностью уверен: во взгляде том окаменела ненависть, холодная и темная, как щель в забрале, сквозь которую арбалетной стрелой с двумя остриями сверкнули вдруг глаза уэствалладца. Что ж. Принц и так давно уверился, что это он сам, Маллин, виноват во всех губительных несуразностях нынешнего дня. Правда, поди угадай, каков был на самом деле взгляд сквозь смотровую прорезь немодного, старинной ковки забрала... X. ОБРЕТЕНИЕ ГЕРОЯ ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ 1 Плоскогорье Если нарисовать Железные горы на огромном листе еще только входящей здесь в моду и потому безумно дорогой бумаги, а затем смять его, скомкать, даже надорвав местами -- вот этот скомканный рисунок представление о Железных горах сможет дать... Отдаленное, очень отдаленное. Ком безо всяких признаков блина. Ни единого ровного места. "Ни единого" -- все же преувеличение. Одно есть. Вот это самое плато. О нем никто не знает, кроме крылатых и владеющих навыками телепортации: со всех сторон его окружают отвесные скалы. Есть еще один путь -- через тоннель снизу. Но его вряд ли кто сумеет пройти; даже я большую часть его преодолел в энергетической форме. Временный лагерь. Возможно -- базовый. Здесь. Мой. Наш. Отличное место для уединения. "Мир походного этикета". Догадайтесь, кому из нас принадлежит эта фраза. А кто из нас создал здесь, на плато, полностью сервированный столик для чайной церемонии -- это я как раз не запомнил. Наверно, тоже Хардыд. Или я... Не Бздям! и не Каато точно. Вообще, их участие в походном этикете свелось к происходящей сейчас между ними драке. То есть это Бздям! считает происходящее дракой ("Хорошо! Драка -- хорошо-о!"). Каато больше склонен полагать, что это легкая разминочная тренировка, в которой Бздям! скорее не спарринг-партнер, а нечто вроде тренажера умеренной подвижности. Оба они в чем-то правы. ...Нет, скорее всего -- Хардыд. Во всяком случае, кресла вокруг стола с кнопками на них и, уже на самом столе, сахарница с солью и полная сахара солонка -- именно его работа. -- А еще чуть пониже -- и вовсе напополам бы разрубил! -- (Это Бздям! комментирует очередное попадание). -- Не надо, да, не надо. Я обижусь. Согласно кивнув, Темное Солнце выдергивает из Бздяма! свой левый меч и на следующем схождении до рукояти всаживает его не ниже, а выше указанного места ("Вот! Хорошо-о!"). Тренировка продолжается. Оценивающе взглянув на них, на меня и, кажется, даже на себя, Хардыд с удовлетворением замечает: -- Ну вот, наконец собрался полный комплект: Главный Гад и трое его помощников -- омерзительный маньяк, негр-костолом и маленький злобный китаец. Я: "А почему помощников обязательно должно быть трое?" Хардыд (сержантским голосом): "Положено по архетипу!" -- А "Главный Гад" -- это... -- Ну, разумеется! -- решительно отзывается Извращенный Клирик, будто цитируя всем известный текст. -- Несомненно! И тем же голосом, не меняя интонации: -- Пр-рошу к столу, Ваша Гадость! - - - - - Пес взирает на человека снизу вверх, кот -- сверху вниз; только лишь гморк смотрит на него, как на равного. И гморк прав. "Сказание о ереси чуждой" Всем известно: медведи стаями не ходят. Лес был особый, специально для наградных охот, тщательно оберегаемый. Но и в нем не ходят стаями медведи. Маллин слышал, как о том в полголоса рассуждали егеря. Как ни растягивай цепь загонщиков, настоящих, роскошных зверей удастся поднять лишь двоих. Столько, сколько есть в этих угодьях. К сегодняшней церемонии еще из соседних угодий согнали четырех медвежьих недорослей. И -- тс-с-с! -- колдун, как он сам говорит, подманил трех. Значит, семь сверх двух, настоящих. ("А чего -- "тс-с-с"? -- А того, дубина, что не маг, а деньги на мага выделили, понял? И -- полкошелька бездипломному, а пол, сам понимаешь...") ...А может, уже пять-шесть. Настоящие -- серьезные звери, г е р ц о г с к и е. Могли и поуменьшить количество пришельцев. Ничего страшного. Все равно на почетных гостей не хватит. Потому тех, что не смогли подманить -- привезли. Они, правда, не лучше, но дареному медведю когти не чистят, верно ведь? ("Потише -- э т о т слышит. -- Кто? А... Пусть слышит. Эгей, Бел, -- когда будете выпускать, намордники только снять чтоб не забыли, понял?!") Без затруднений догадавшись, кто таков "этот", Маллин, покраснев, дал шпоры коню. Дубовый сук едва не выбил из седла, охотничий берет с пером повис-таки на одной из встречных веток, но Маллин все же достиг головы кавалькады и пристроился рядом с наследным принцем, будто там и было его место. Ах, да -- его место, оказывается, и в самом деле там... Брат, усмехнувшись, хлопнул Маллина по плечу -- чуть не проделав с ним то, что давеча пытался дубовый сук. Маллин виду не подал, но на душе у него скреблись гморки. Вовсе ему нет дела до медведей! Он на мелкую дичь охотиться будет. Медведя из легкого да, кажется, и из какого угодно лука не бьют. Нужен охотничий арбалет... или, кто смел -- рогатина. (У всех здесь были рогатины при правом стремени). На себя Маллин все это как бы не примерял: завидев его с охотничьей рогатиной, любой медведь, разумеется, тут же скончается в корчах. От хохота. "Рыцарский зверь, как в старину считали -- Медведь, кабан и лось; а прочих оставляли Безродной челяди: все то, что не имело Клыков, рогов, когтей -- бить рыцарю не дело..." (Сочинено явно еще до "Воровского похода": после лось перестал считаться рыцарским зверем, хотя не очень-то похожи западные лоси на ездовых тварей Загорья, низкорослых и кряжистых). Кто знает, как там считалось в старину. Может, в те поры медведи хаживали стаями. Может, даже вовсе крылаты они были! А сейчас на мелкую дичь охота не запретна. На зайцев, например... Вот и он -- на зайцев... - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ К столу так к столу. Я сейчас находился в полуплотной форме, поэтому для меня не очень имело значение, куда садиться. Кресло так кресло; с кнопкой так с кнопкой. Ну, материальный объект с поверхностью определенной формы: подумаешь, насмотрелся я тут на материальные объекты и их поверхности... Любую такую поверхность полуплотное тело, как всем известно, словно обтекает, не соприкасаясь. Хардыд не преминул в этом убедиться, виртуозно уронив чашечку и наклонившись за ней, чтобы заглянуть сбоку. Чай из оброненной чашки, между прочим, не пролился. Каато, опускаясь в кресло, совершенно автоматически снял с сидения эту такую элементарную для него ловушку и, присмотревшись, был весьма удивлен: "Она что -- даже не отравлена?" После чего меланхолически вопросил: "Тогда каков же, собственно, смысл прикола?" Бздям! в отведенное ему кресло сел бесхитростно, после чего тут же раздался громкий треск -- и Бздям! оказался сидящим на земле. Вернее, на обломках того, что недавно было креслом; где-то там же, под ним, скрывалось в расплющенном виде то, что недавно было кнопкой -- но Бздяма! это волновало меньше всего. Он даже и не заметил, что проделало с сидением его седалище. Хардыд что-то пробормотал. В конце концов, у него имелась в резерве еще одна гадость... Мы разочаровали его и в этом. Все трое. Почему разочаровал Хардыда я -- понятно ("Вы, Ваша Гадость, и цианистый калий литрами можете пить!" -- сказал он мне потом). Очередное из вкусовых сочетаний; соленый чай в этом смысле -- то же, что сладкий. Бздям! выпил чай вместе с чашкой... или надо говорить "съел чашку вместе с чаем"?.. в общем, поглотил он и чай, и чашку. После чего очень хвалил тонкий фарфор. Тоже вкусовая гамма. Темное Солнце каких-либо чувств не выразил. В его мире, оказывается, чай всегда пили соленым. Еще добавляли и масло, если было. Некоторое время Извращенный Клирик осмысливал произошедшее. Очень недолго. -- Так. Вообще-то, согласно канонам Вуглускра, полагается испытывать трижды. Но следствию все ясно. И, с неожиданной ленивой грацией потянувшись (Каато при этом впервые взглянул на него с легким интересом), заявил: -- Ну что ж, Ваша Гадость. Похоже, мы-таки да, сработаемся. - - - - - Маллин расположился далеко за цепью охотников. Чтобы не быть им помехой и, как многие наверняка подумали, -- от медведей подальше. Все правильно. Главное все же, что там, спасаясь от загонной цепи, зверье шло чередой. И завидев разреженную шеренгу благорожденных воителей, лесная мелочь начинала бестолково метаться, чуть ли не скучиваясь, как варвары перед рыцарским клином. Может, и варвары не скучивались. Брат Норэ -- он человек смиренный; и жил он изрядно позже... Стрелять по такой утратившей разумение дичи было одно удовольствие. То есть -- нет. Ни удовольствия, ни меткости. А здесь, по ту сторону ряда, зайцы от испуга еще неслись во весь дух, но уже не стаей, и хоть как-то остерегаясь. Маллин стоял не на виду, но и то часто промахивался, в основном потому, что запаздывал с выстрелом по мелькнувшему сквозь кусты зверьку. "Вы видели, тар -- ваш младший брат от зайцев укрылся за древесным стволом! Можно представить, где бы он прятался от медведя...". Никто из охотников, разумеется, такого Арконну не сказал. Все же расставлены они были с большими интервалами, да и заняты были сейчас -- ждали р ы ц а р с к о г о з в е р я... Один раз мимо Маллина прошла лань, но она именно ш л а, без малейшего испуга: будучи мудрее зайцев, -- знала или угадывала, то на медвежьей охоте другие звери не в счет. Маллин как-то постыдился ее в этом разубеждать. Утешил он себя тем, что выстрел получился бы "детский". ...Да, СЕЙЧАС шуточки насчет ненаследного принца не звучали. Кстати, наследному принцу они вполне могут прийтись не по вкусу (в чем шутник имеет шанс убедиться тут же). Но все равно -- прозвучат... Маллин покосился в сторону брата. Престолонаследник стоял открыто: рыцарского зверя он ожидал по-рыцарски, не в засаде. На том самом месте, которое ему с почтительно-многозначительным видом указал егерьмейстер. Надо полагать, это было одно из д в у х мест... Второе было предназначено для Его Многодостойности, но герцог за свою жизнь знатных трофеев добыл предостаточно -- и вдруг отказался расположиться там, сделав приглашающий жест не то барону Дирби, не то одному из безымянных для Маллина фаворитов турнира, случайно (будем думать) оказавшегося рядом. Жест пришелся как бы в пространство между ними. Они так и встали здесь, на герцогском месте, вдвоем, с недоумением и вряд ли приязнью поглядывая друг на друга. А г е р о я турнира (фаворитам не чета, их много) главный ловчий со всей учтивостью препроводил куда-то в левый конец разомкнутой цепи. Наверно, там имелось место, куда должен выйти медведь более-менее приличный, не из "привезенных". ...Нижние ветви кустов шевельнулись. Зверь, проскользнувший сквозь построение охотников, был, видимо, невелик ростом, -- где-то со среднюю из гончих. Он избегал бежать, однако и не шел открыто, как лань. Он -- крался. Хвостовик стрелы лег на тетиву. Еще раз дрогнули кусты. Чуть-чуть, едва заметно. Отвратительная морда выглянула из сплетения ветвей совсем не там, где ожидал Маллин. И -- замерла. Казалось, губы животного растянулись в глумливой усмешке, обнажая громадные сравнительно с ростом резцы. Видя направленный на него лишь взгляд Маллина, а не острие охотничьей стрелы, гморк еще шире оскалился, не спеша уходить. Гморк. Впервые Маллин видел его в лесу: до того он думал, что это твари городские, трущобные. Хотя там он гморков тоже не видел, прежде всего потому, что и сам не бывал. Гморк. Перекрыса, недоволк. Тварь не то чтобы по-настоящему опасная (а ведь, пожалуй, что да -- особенно в стае), но дерзкая и мерзостная сверх всякой меры. И сама по себе, а главное -- оттого, что "гморками" прозывают крысоволков двуногих, чем-то -- Маллин слабо представлял чем, о такой гадости в замке не говорили, и в книгах о гморках умалчивалось -- отличающихся от просто разбойников и воров-гильдиеров. "Помогите, помогите! Гморки искусали нашего товарища!" -- так будто бы выманивают они горожан из дома не вечернюю улицу. "...А теперь -- вас!" -- такое будто бы следует продолжение, если найдется горожанин столь доверчивый, что в ответ на эту мольбу о помощи откроет дверь. И тесаки их -- под стать зубам гморков... Задохнувшись от отвращения, Маллин рванул тетиву. Но гморка уже не было, он исчез задолго прежде, чем лук успел качнуться в его сторону. Тут лай собак, до того ровно катившийся впереди облавы, вдруг словно вскипел и как-то разом приблизился; лай, рычание остервенелой грызни, взвизги... Выкрики загонщиков и псарей... И -- короткое, утробное взрыкивание крупного зверя на пределе боевой ярости. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ --Итак, итак, итак... Что мы имеем? Итак... Угу. Да, вынужден тебя похвалить: "Не хотите по-плохому -- по-хорошему хуже будет!" -- лозунг довольно пристойный. Если бы с первой попытки его нашел -- тебе бы, Ваша Гадость, и вовсе цены не было в золотом эквиваленте. Угу... -- Ты тоже считаешь, что нужно действовать по принципу "от противного"? -- Нет. От ОЧЕНЬ противного... Чаепитие было давно завершено. Бздям! и Каато сейчас вернулись к прежнему занятию: Темное Солнце, обнажив один из мечей, медитировал в окрестностях Бздяма! в боевой стойке, а тот, предварительно отломав от стола все четыре ножки (как раз по одной в каждую руку), пытался ими по Каато попасть. -- Так, Мир тут у нас... покажи картинку... ага, сотворенный классическим образом. Ну что ж. Местность достаточно буколическая, и это хорошо. Значит, обычно это делают так: берется 1 (один) герой, щепотка соратников, три пригоршни противников, желательно с персонифицированным Главным Гадом во главе, но можно и без него... перца или сахара -- по вкусу (только не одновременно, это для разных рецептов), кровищи -- тоже по вкусу... -- Вкусы у тебя... -- Нормальные вкусы, как у всех. Стало быть, соли (в слезах) -- по вкусу же, воды -- по потребности, национальный колорит... ну, если уж очень приспичит, добавь нечто исконно-посконно-домотканное, по изюминке в том... Варить на протяжении трех-четырех томов, регулярно снимая пенку. К столу подавать частями, в целлофанированных обложках, можно в супере. Вопросы есть? -- Уже да. "Герой" -- это... -- Смотри картинку. И я посмотрел. - - - - - Протрубил охотничий рог. Обученные псы прянули в стороны, расступились. И медведь увидел равного противника. Рядом, совсем рядом, на расстоянии броска... "Равного" -- потому что тот стоял в рост, как велено медвежьим этикетом, когда предлагается бой за самку, добычу или угодья. Или -- жизнь. Равный бой... Рев качнул деревья, а достойно по первоначалу расступившиеся собаки брызнули прочь, завывая от ужаса. Кажется, иные из псарей тоже; и тоже на четвереньках. Медведю до того дела не было. Матерый, истинно г е р ц о г с к о й стати зверь, он знал правила турниров своей породы. И потому видел сейчас перед собой лишь одного врага. Маллин смотрел, как брат шагнул навстречу зверю. Испугаться за старшего он рассудочно не счел нужным (сколько уж их было, таких охот...), но сердце вдруг захолонуло. Даже без рогатины был брат, а охотничий арбалет тем более оставил ловчему. В правой руке он сжимал обнаженный эндар, а левая была покрыта черепицей щита. Зверь вздыбился над Арконном, вдруг оказавшись много выше... да, г е р ц о г с к и й медведь, такие -- редкость... мелькнула кривокогтистая лапа -- гудит щит; уклоняясь от второго удара, человек упал на колено -- а может, он п р и п а л на колено, чтоб вернее разить самому -- и серебристой молнией блещет эндар на выпаде вперед-и-вверх... Снова древесные кроны содрогаются от рева, и медведь пытается сгрести охотника, и когти с тошнотворным скрежетом рвут щитовую оковку, а мечевой клинок становится виден еще раз, при повторном выпаде, но он уже не блестит: обагрен по эфес... Рев сменился булькающим стоном, почти человеческим. И -- затих. Тотчас же лес загудел от приветственных выкриков, как при очередной из ристалищных побед. Громче всех, правда, звучал голос егерьмейстера, который вовсе не выражал восхищение, а умолял благорожденных охотников соблюдать тишину, потому что... Понятно -- почему. Восхищение, тем не менее, было высказано. А охота -- она продолжилась, куда же ей деться... 2 ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Что есть "герой", я смотрел долго. Очень емкое оказалось понятие. Хардыд едва успевал менять образы. Некоторые группы локальных признаков выглядели знакомо, но как целое ни один типаж мне прежде не встречался. -- И что, все они такие? -- Какие? -- быстро спрашивает Извращенный Клирик, уже заготовив ехидный ответ, прямо-таки высвечивающийся в его ментале. -- Ну... По твоему определению, "крутые, будто их варили полчаса вместо пяти минут". Услышав свои собственные слова прежде, чем успел произнести их, Хардыд если и теряется, но лишь на миг: -- Что же делать, не моя выдумка. К тому же это -- конечный результат. Можно взять какого--нибудь юного приключенца и воспитывать его половину первого тома и четверть второго, доводя до кондиции. -- Спасибо. -- Ты слушай, это неплохой совет. Стало быть, корректирую рецепт: берется один героеныш... простой буколический отрок или отроковица... Нет, отроковицу не рекомендую: то есть на крайний случай можно, но очень уж много потребуется натяжек. Значит, появляешься перед отроком внезапно в виде благообразно-длиннобородом, пинком захлопываешь его отвисшую в праведном изумлении до грунта челюсть и начинаешь выдавать информацию. Перво-наперво посылаешь его... нет, не туда, куда я сейчас подумал в глубине своей Извращенной души, не читай мысли! -- а за неким талисманом, артефактом либо иным в том же духе мяу -- видишь, не ты один умеешь мысли читать! Солнце поднялось над горизонтом довольно высоко и будто замерло, рассматривая нас. Одинокий глаз, выглядывающий сквозь прореху в ветхом полотне неба. Глаз был красен: где-то в горностепи разгулялся сейчас ш у м а р т, "дурной ветер", и облако мелкой песчанистой пыли встает меж землей и небом рыжим пластом, а пастухи отводят отары к ущельям, караванщики же и вовсе не рискуют тронутся с места, где есть вода. -- ...Без этого артефакта, как известно даже грудным младенцам, Добро бессильно против Зла, каковое -- Зло -- сдуру вновь решило предпринять матч-реванш. -- Почему -- сдуру? -- Потому что это ему никогда не удавалось и не удастся по архетипу. Но продолжим. Рассказам о Добре и Зле юный приключенец сперва внимает довольно-таки равнодушно, а намеки насчет его личного в том участия заставляют рассказчика несколько раз повторить прием по вправлению отвисающей челюсти. Проделав это в последний раз, полезно на время отстраниться, исчезнуть из текста глав на несколько... Грохот. Мы оборачиваемся. Ничего заслуживающего внимания: просто Бздям!, обнаружив, наконец, что импровизированными палицами он по Каато все время промахивается, решил прибегнуть к более привычному оружию -- камням. И теперь промахивается ими. Грохот. Огромный валун, врезавшись в поверхность плато, рассыпается вихрем острогранного щебня. Густой заряд каменных осколков летит мимо Каато, сквозь меня и в обход Хардыда. -- Да, так насчет исчезновения... -- невозмутимо продолжает Хардыд. -- Желательно -- недалеко, даже если надолго; так, чтобы не пускать дело совсем уж на самотек. В этом месте тебе полагается спросить: "Почему?" -- Почему? -- Потому что приходит пора вступить на сцену Посланцам Зла. -- Я имею в виду -- почему я должен именно сейчас и именно этот вопрос задать? -- А, опять-таки по архетипу... Ну, что там... Да: Посланцы Зла нужны вот зачем. Герой-новобранец -- существо, как правило, тупое, недоверчивое и профнепригодное. В нынешней своей реальности оно чувствует себя довольно неплохо (или плохо, но привычно -- что сути не меняет), совершенно явственные знаменья грядущих бед игнорирует в упор. И к тому же, осознавая скромность своего потенциала, имеет нахальство сомневаться, что ему суждено быть каждой бочке затычкой в борьбе с мировым, но воинствующим Злом. Грохот! На сей раз -- сдвоенный: Бздям! обрушил на своего спарринг-партнера (то есть не на, а, как и прежде, мимо) два валуна одновременно. -- А "не пускать дело на самотек" -- это, чтобы биография кандидата в герои тут же, при первом контакте, и не прервалась? -- Угу. Если бы только знал, сколько требуется искусства, чтобы не убить начинающего героя в самом начале... На данном этапе Посланцы тоже обязаны проявить профессиональную непригодность. Им только и удается, что убить Учителя, сжечь монастырь, переехать трактором любимую собачку героя и вырезать всю его семью, можно вместе с половиной населения города. Или страны. Или Мира. -- Сурово. -- Зато отлично убеждает. Грохот!! Уже счетверенный: Бздям! метнул по булыжнику каждой рукой. -- Неплохо, -- заявляет Каато, перетекая в высокую стойку, -- Повторим. Грохот!!! -- Да, вот что-то в таком духе, -- заключает Хардыд, глядя на обломки валунов. - - - - - Основной темой разговоров была измятая оковка Арконнова щита. Даже больше, чем добытый им медведь, которого сейчас торжественно везли к замку на жердевых носилках меж четырьмя лошадьми. Барон Дирби добыл почти такого же зверя, второго из "герцогских". Но о том говорили куда меньше: щит барона не был помят когтями, да и не брал на охоту тар Саэмон щит, по его меркам -- оружие ристалищное. Когда косматое чудище с ревом прорвалось сквозь кусты, псарей и псов, барон было кивнул приглашающе своему как бы напарнику, но тот никак не отреагировал. Тогда барон уже чуть раздраженно сделал ему знак посторониться, что тот и исполнил с удивительной сноровкой. "Равный бой" Саэмон Дирби медведю не предлагал: правда, такие игры барону были и не по возрасту. Охотничий арбалет сработал почти бесшумно, вдоль поляны будто ширкнула молния, задевая верхушки трав; а когда сбитый с прыжка тяжелой стрелой зверь осел на задние лапы -- тар Саэмон подступил к нему с мечом. Всему свой порядок, турниру -- турнирный, а охоте -- правильно! -- охотничий. В руках у барона был вовсе не эндар, а так называемый "медвежий меч", больше похожий на рогатину, и размером почти такой же. Им он и добил раненого, но отнюдь не вовсе беспомощного зверя; прикончил быстро и чисто, не подвергнувшись лишней опасности. ...Охоте -- порядок охотничий. Все остальное происходило должным образом: близился собачий лай, временами яростно вскипая, выбегали из зарослей очумелые звери и зверьки, кубырем неслись через поляну и послушно нанизывались на рогатины. Намордников ни на одном не было -- памятливы оказались егеря и внимательны. А герой турнира и вправду добыл медведя очень даже неплохого. Его везли на носилках о дву конь (понятно, не героя турнира!) почти во главе кавалькады, где-то рядом с добычей престолонаследника и самим престолонаследником. Сам тар Дуаллен, разумеется, тоже пребывал неподалеку. Там полагалось быть и Маллину, но он поотстал, справедливо рассудив, что отсутствия его не заметят. А вот охотничью добычу его, вовсе не похожую на зверей р ы ц а р с к и х, тем более -- г е р ц о г с к и х, заметят обязательно. И безразличным тоном скажут что-нибудь вроде: "множество зайцев -- еще не медведь!". Все равно, кто это сделает. Наверно, не Дуаллен Светлый. И, должно быть, не брат. Тем более -- не отец. Найдется, кому заметить и сказать... -- Воистину, верно утверждают бывалые охотники: -- проговорил кто-то совсем рядом подчеркнуто безразличным голосом, -- "Много зайцев -- это одно. Однако медведь, даже один -- совсем иное!" Нашлось... Даже в хвосте процессии -- нашлось. Слова были -- как удар, но Маллин на голос не повернулся, продолжал ехать, будто и не было ничего. Что ему оставалось делать? Ответить колкостью -- он не очень-то умел; требовать поединка? Почти с испугом и уж точно с изумлением Маллин вдруг ощутил, что -- да. И что он готов. Но ведь ему сейчас с издевательской вежливостью объяснят, что это невозможно... И почему именно невозможно -- объяснят: несоответствие рангов, само собой, уж никак не разница боевого искусства, что вы! Может, даже и прозвучит фраза, тоже вежлив-издевательская, которую при желании -- при очень-очень большом желании -- можно будет формально истолковать как знак извинения, не формально же она окажется словно плевком в лицо... И все это поймут. И ты это тоже поймешь, тар Маллин. Ты уже сейчас это понимаешь. Все равно! Нет, так ничего Маллин и не успел сделать (или, может быть, н е с д е л а т ь все-таки). Потому что сзади раздался другой голос, тоже как бы безразличный, поддерживающий светскую беседу. -- Зайцев и вижу. А где ваш медведь, достопочтенный? Этот голос Маллин не узнать не мог. Тар Дотмон. Уже не наставник-взраститель, а обычный рыцарь второй череды, потому и держащийся в конце колонны. Собеседник тара Дотмона беседу не принял. Видимо, у него было такое желание -- но очень уж легко оказалось представить, как пойдет разговор дальше: "Разве вы не видите, достопочтенный? -- Вижу. Но это не медведь, это -- заяц. -- Ах, вот как... Не желаете ли разделить со мной поединок, тар? -- Ну, раз уж вы сами предложили это, достопочтенный тар... Надеюсь, вы при оружии?" После чего пришлось бы достопочтенному и в самом деле разделить поединок с таром Дотмоном. Он, достопочтенный, видимо и это очень уж хорошо себе представил. И с е б я хорошо представил после этого. Пришпорив коня, проехал мимо Маллина, направляясь к голове кавалькады. Вряд ли, правда, ему там место. Только тут Маллин бросил взгляд на него и на его добычу. Добыча (медведь из п р е в е з е н н ы х ) лежала у достопочтенного поперек седла. Она и вправду была где-то с полтора зайца размером. И из Маллинова лука, легкого, для охоты на мелкую дичь, вполне могла быть убиенна -- любой стрелой, причем даже и не в упор. 3 ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ -- А потом? -- Потом... Ну, потом юный приключенец, насильственно исторгнутый из своего окружения, робингудствует помаленьку две-три главы, при этом совершенствуясь в костоломстве и обрастая спутниками. Кстати, на данном этапе полезно открыть ему Страшную Тайну: он, оказывается, совсем не такой простой и буколический, как сам о себе думал. Замаскированный ли он отпрыск правящего рода, полноправный ли наследник Древней Расы -- это как раз все равно... -- А потом? -- Что? Ах, да -- в этом своем качестве герой, сплотивши остатки народа или только во главе своей дружинушки отправляется, значит, штурмовать генштаб Врага. Зигзагами. Наступая при этом на всевозможные грабли, искусно разбросанные по сюжету. Но ему эти грабли, а также прилагающиеся к ним всяческие тролли, нипочем. Он, герой, уже квалификации набрался, и если еще и не совсем крутой, то во всяком случае -- подкрученный. -- А потом? -- Потом -- финал. Победа Сил Света над Силами Разума. -- А потом? -- Слушай, прекрати задавать все время один и тот же идиотский вопрос! Медленно багровея, следил за нами глаз солнца: шумарт не утихал. Там, на склонах холмов, он сейчас валит всадника вместе с подседельным зверем. Как плетью, сечет незащищенное лицо и кисти рук, а из одежды рвет клочья, да и саму одежду рвет с тела прочь. Пращную глыбку в сторону относит. Сбивает верный замах кистеня... -- Потрясающе! Невероятно!! Двое из моих спутников прекратили тренировку: Бздям! слегка устал и теперь вяло сидел на краю обрыва, обманчиво напоминая алтарную скульптуру какого-то на редкость злобного бога. Каато по-прежнему медитирует, теперь уже в одиночестве, столь плавно меняя стойку, что это трудноуловимо даже для меня. Хардыд... Вопли о "невероятном" и "потрясающем" принадлежат как раз ему. Адепт Вуглускра зигзагами мечется по плато, не наступая на грабли исключительно потому, что их здесь нет (тролль -- есть один: большой, с четырьмя руками и с полным портретным сходством), и ругается на 'дцати языках одновременно. -- По-тря-сающе! Другого слова не подберу. Что ж ты нам всем голову морочил, котенок царя небесного?! Да как ты вообще думаешь сотворенный Мир переделывать, героем не обзаведшись, связался я с тобой, Ваша Гадость, как кузов с груздем, сто семьдесят шесть раз массаракш, со стольких-то попыток, чем ты вообще тут занимался??!! Хардыд на мгновенье умолк, чтобы втянуть воздух -- и тут я ему показал, чем тут занимался. Очень тезисно, но в довольно широком охвате. Это подействовало. То есть бегать зигзагами, п р о с м а т р и в а я картинки, Хардыд не перестал, зато перестал при этом орать. На время. На короткое. И вот теперь он снова орет: -- А толку-то?! Нет, ты сам скажи -- что это меняет в сложившейся ситуации?! Ну, проделал ты некую работу, подумаешь, Господь Бог на преддипломной практике, собрал информацию, и то не идеально, какова, например, здесь структура власти, как пролезет туда герой, пусть он и из Древней Расы, и черт бы с ней, то есть Враг, кстати о "Первовраге", интересная концепция, не забудь потом напомнить, тут свое "ноу-мяу", может пригодиться, но это потом, сначала -- герой не сам по себе, на черта он нужен -- сам по себе, как точка отсчета, приложения сил, опоры точка... Понимаешь? Дайте мне точку опоры -- или я переверну земной шар!!! И на том же дыхании -- но уже спокойной, даже с каким-то равнодушием: -- Пошли. Пошли искать. -- Героя? -- Если бы только героя... Много чего надо искать. Вставай, ты, мисс Совершенство! -- Хардыд пнул ногой зеленокаменную статую тролля. -- Драка?! -- восторженно осведомился Бздям!, с проворством вскакивая. -- Нет. Поход, -- сообщаю информацию я, не дав вмешаться Извращенному Клирику. -- Тоже хорошо-о, -- в голосе Бздяма! все-таки звучит некоторое разочарование. -- Пошли! -- Пошли, -- соглашается и Каато, вдруг материализуясь между Бздямом! и Хардыдом, отчего последний слегка попятился. -- Пошли... - - - - - Тар Дотмон вмешался очень вовремя. Может быть, именно по этой причине для Маллина взглянуть ему в глаза оказалось бы уж совсем мучительно. И на первом же повороте ненаследный принц воспользовался случаем отбиться в сторону, отстать. Теперь он ехал в самом хвосте кавалькады, среди ловчих, даже позади некоторых из них. Маллинов слуга со сменной лошадью, через седло которой была переброшена злополучная связка зайцев, держался где-то рядом, но это теперь уже не имело значения. Праздник был завершен, и усталые люди устало ехали сквозь усталые дебри. Праздник совершеннолетия. Еще не совсем он завершен. Будет еще один тур, на этот раз, правда, и в самом деле последний. Но -- потом; уже после выезда из леса. Сменный конь вдруг всхрапнул и испуганно подался в сторону, обходя куст, выглядевший ничем не страшнее прочих. Значит, страшнее -- во всяком случае, для коня. Значит, укрылась там какая-то тварь. Не стала бежать, услышав и учуяв всадников, разумеется, издали; спряталась, безошибочно угадывая, что дела охотничьи на сегодня ими завершены. Из всех тварей леса лишь одно, пожалуй, обладает такой наглостью... К луку Маллин не потянулся: зачехленный лук вместе с колчаном был у слуги. И, глядя не то на испугавшуюся лошадь, не то на куст, от которого она шарахнулась, один из егерей вдруг раздумчиво произнес молодым ломающимся баском: -- А у нас при его лордстве есть один... Заказывает, чтоб ему этих, ну, зайцев, привозили... Опять! И эти туда же. Весь мир теперь состоял из зайцев, на Маллинову беду. Ничего, кроме зайцев, в нем не было вовсе. И эти зайцы обрушивались на голову ненаследного принца с потрясающей регулярностью. -- Челядинец, что ли? -- переспросил другой голос, хриплый и смутно знакомый. -- Да нет, не челядинец -- при нем самом несколько человек вроде как челяди -- а... Из внезамковых, приходящих. -- И на кой ему зайцы? -- А... Ну, знаешь, чем мелкоблагородные, -- молодой егерь произнес это так, будто сам он был благороден КРУПНО, -- шапки украшают? Так вот и он -- под них. Франт... Трудно сказать насчет хриплоголосого -- но Маллин знал. Заячьи и беличьи хвосты венчают головные уборы м е л к о б л а г о р о д н ы х, не имеющих законного права на обращение "тар". -- Так что, вы каждый раз, как выезжаете на травлю... -- Да не на травлю! -- молодой был как-то не по-хорошему оживлен. -- Я не сказал, что на травлю... Он их живоловами пойманными заказывает, вот! -- Чего -- "вот"?! -- хриплый голос все еще выказывал скорее удивление, но уже начинало в нем звучать что-то этакое, напоминающее удар в зубы. -- Так ты, егерь, заказы приходящего слуги выполняешь? -- вмешался еще кто-то, тоже полузнакомый. -- Ну, удалец, егерь! Поздравляю! -- Прикажет его лордство -- и не таким удальцом станешь..., -- вздохнул молодой. Ага! Маллин украдкой оглянулся. Мог бы и открыто: егеря были столь заняты странным своим разговором, что лишь друг на друга внимание и обращали. Они ехали тесной группкой. Почти все -- герцогские, их Маллин знал если не по именам, то в лицо: люди опытные, на загонных охотах гморка съевшие. И единственный, кто молод -- чужой; в плаще цветов Дирби. Отбился от своих. Н е п о р я д о к. Ну, может, это ускользнет от внимания барона: мало ли его егерей здесь... Вообще, как теперь вспомнилось, -- именно что МНОГО: кроме тара Саэмона, из окрестных владетелей некому было отрядить достаточно вышколенной челяди в помощь герцогской. А охотничье свое хозяйство барон, разумеется, содержал в образцовом порядке -- хотя, по слухам, сам охотником был не из заядлых, даром что сегодня герцогского зверя добыл очень даже сноровисто. -- ...А зачем -- чтоб живоловами? -- А вот затем! Я сам один раз видел, как он, этот наш... Р-раз! Два! Три! -- очевидно, эти слова сопровождались жестами. -- А потом хвост от того, что осталось, отрубил. От остатка зайца, понимаешь? Живого еще. Вот зачем ему было нужно, чтоб ловушками. Понимаешь? Вряд ли служитель охотного дела, пусть и молодой, был этим уж так потрясен: из-под ловчей своры мелкую дичь сплошь и рядом по кускам собирают. Но он тем не менее подхихикивал нервно. -- Ну? -- (хриплый; уже совсем свирепо, однако не замечает этого молодой). -- А чем рубил, знаешь? Вот таким вот... Понял, да? "Вот таким вот", видимо, тоже сопровождалось жестом. Вряд ли -- широким разведением рук: "во-от такой величины меч". Скорее, то было волнообразно-зубчатое движение, изображающее гарду, по внешнему краю усеянную остриями шипов. Вот так. Так вот подумалось молодому егерю. Глянул он на попятившуюся от куста лошадь, глянул на куст -- и подумалось... И сказалось, н е п о д у м а в ш и с ь. -- Ну? -- Что? -- На кой Враг ты нам это рассказываешь, гморк поганый?! Хр-р-ясь! Вот так. Нехорошо о своем лорде лишнее болтать. Непорядок. 4 ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Место, судя по многим признакам, перспективное. Край леса. Дорога. Живая изгородь, местами усиленная кольями и магией; судя по всему -- часть системы, служащей для облавных охот. Мы ждем. Лично я жду, сидя на этой изгороди. Я -- в плотной форме, но не в человеческой. В той, которая более удобна. Как называют данных формоносителей в этом Мире, читатель "Дневника" уже должен разбираться. Кроме удобства, это еще и маскировка. Мы все сейчас замаскированы: я -- обликом, Хардыд -- магическим плащом-невидимкой, который, разумеется, весьма кстати завалялся в его сумке; Каато просто лег в траву на открытом месте, даже не за кустом, и как-то сразу перестал быть виден. Собственно, из всех нас по-настоящему НЕ ВИДЕН человеческим взглядом он один: Хардыд время от времени выдает свое месторасположение радужной вспышкой или зловеще-омерзительным хохотом. (Некоторое время назад Каато послал мне телепатему: "Воистину, могущественна страна, в которой есть такие сады!" Объяснение, что это не сад, а лес, он сперва воспринял с недоверием: "Невозможно, чтоб это был лес: мы ждем здесь уже два часа, а на нас еще ни разу никто не напал!") По грудам развороченной земли и обломкам деревьев без труда можно определить место, где пытается спрятаться Бздям!. Но всадники, едущие сейчас мимо изгороди, оказались снисходительны к его попытке, не заметив ничего. Мяу. Их много, и вижу я сразу всех, правда, Сосредотачиваясь не более, чем на двух одновременно. Часть уже знакома мне по ментальному контуру. Вот тот и тот. И тот. Впрочем, это -- лошадь. Знакомы. Ничего интересного. Вот -- незнакомый контур. Тоже ничего интересного. А этот знаком, хотя и окраинно. Он, как я понимаю, наследник престола. И тоже ничего интересного, хотя едущие мимо контуры, вероятно, не согласятся со мной. Но -- "структура власти". Фиксирую для Хардыда. Нет. Нет. Вот этот... Тоже нет. Увы. ... А вот и сам престол. Увы. То есть для нынешнего положения подходит, и даже весьма, как и его наследник. Но к функционированию в изменившихся условиях непригоден принципиально. Между прочим, это касается практически всех остальных психоконтуров... Увы. Увы. Ув... Стоп-стоп-стоп! А... Увы. Конечно, нестандарт, но какая гадость! Мяу. Так. Вот, наконец, движется что-то по-настоящему интересное. Образу "герой" не соответствует никак, но... Но. Он сейчас -- говорит. С тем, который "престол". Образы. Слова: -- ...Я до сих пор не понимаю, так ли все это необходимо. Даже в качестве приза для достойных. Средств... Гладкая выбритость. Прямоугольное, ж е с т к о у г о л ь н о е лицо. Намеренно нероскошные одеяния. -- ...уйма, а даже и престиж можно поддерживать иначе. Традиции... Один ментальный узор как бы имитирует другой. И очень забавные искристые извивы в нижней трети. Скорее, даже клубления. Но -- замкнутые и накопляющиеся. Темные и шлакообразные, они как бы оттягиваются вниз в центр при определенной прозрачности на контуре. -- ...И уж тем более не для рыцарского искусства. Даже и ристалищного. Думает он в настоящий момент, кстати, о другом: как бы найти предлог задержаться в лесу и всю процессию задержать. Потому что тот самый не вполне обычный, но, прямо скажем, АНТИинтересный контур -- имеющий к нему какое-то отношение... ага, вот какое... -- сейчас, приотстав, общается с другим контуром, в высшей степени обычным. -- Непорядок! Имя как таковое приходит в самом конце череды образов. Саэмон Дирби, он же Злой Барон. Нет; последние два слова -- прозвище; известно всем и ему известно тоже, но вслух не произносят при нем. Мяу. Ну... Зафиксирую, да. Пригодится для чего-нибудь. А этот -- мимо. Мимо. И этот. И эта. И... А ЭТО КТО?! - - - - - А движущиеся шагом всадники, вернее, те из них, кто смотрел на изгородь, могли заметить следующее. Кот, только что лениво умывавшийся и еще более лениво, жмурясь, временами поглядывавший на кавалькаду, вдруг чем-то заинтересовался. И посмотрел ВГЛУБЬ. И взгляд стал не кошачьим. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Мяу!!! - - - - - Именно в этот миг одна из дам, державшихся рядом с престолонаследником ("Руки владыки -- руки целителя" сегодня, кажется, была как раз ее очередь говорить), попросила его сделать что-нибудь с во-он тем отвратительным созданием, которое ТАК смотрит... И Арконн, учтиво прижав левую руку к сердцу, правую простер в направлении ловчего. Опытный Служитель, не промедлив и мгновения, вложил ему в руку арбалет, уже заряженный. До кота было шагов двадцать, так что Арконн даже не стал подносить оружие к плечу. И дамы зарукоплескали. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Мяу!!!!!! - - - - - Чуть ранее леди Алисон, даже не понизив голос, предложила достопочтенному Дуаллену "удалиться от зноя и шума, непременных спутников путников, и вкусить блаженства под лесной сенью". Ни о какой двусмысленности речь идти не могла, фраза прозвучала прямо-таки однозначно, и хорошо еще, что барон Дирби разговаривал в данный момент с герцогом: иначе ему пришлось бы приложить массу усилий, чтобы н и к а к н е п р о р е а г и р о в а т ь на слова супруги. А так он всего лишь пошел багровыми пятнами, не прерывая разговора. ...Отказать в такой просьбе нельзя, да владетель Тир-Гит вряд ли и намеревался; все же он, как и полагалось ("вы были б мне всего дороже, леди, но рыцарская честь -- дороже вас!"), сообщил, что имеет честь быть назначенным почетным защитником, стражем замка-столицы сроком на три дня, то есть ночи. Это действительно честь, даруемая лишь героям турнира. А заодно и награда, ибо к должности стража-защитника многое что прилагается. Баронесса Дирби в ответ заметила, что раз так -- то вдвойне резонно заняться днем тем, чем обычно занимаются ночью. Тар Дуаллен уже и не возражал. Вполне демонстративно баронесса угнездила кружевной платок (хорошо еще -- не нарукавье!) в развилину древесной ветки, обозначив тем место встречи, ибо не могли же они, в самом деле, сейчас вот так прямо взять и удалиться бок-о-бок, "вкушать блаженство под сенью". И, понукнув коня, умчалась назад, скрывшись из виду за поворотом тропы. А Дуаллен Светлый, хотя и ехал пока со всеми -- с бравым видом выслушивая поздравления, между прочим -- начал своего коня помаленьку придерживать, явно желая покинуть кавалькаду прежде, чем она покинет лес. Но, шутки шутками, а проезжая мимо того дерева, многие оглядывались. И не только на платок баронессы. Странного вида оно было. Приметное, да: отдельно стоящее, с кроной необычной формы -- это еще что, иначе и не быть бы дереву выбранным как место встречи... Но подлесок вокруг ствола был сведен, а сам ствол -- покрыт врезанными в кору письменами, отличными и от нынешних, и от Древних рун. К тому же и не выглядели они древними, как не выглядело по-настоящему старым и дерево. Иные вообще совсем свежими были, не затянутыми рубцами коры. Да, многие при виде этого оживились: иные -- удивленно, иные, напротив, понимающе. Но все -- без испуга. Ну, почти. -- Как вы думаете, сестры, -- все-таки чуть боязливо спросила леди Хиэ, совсем молоденькая, -- не здесь ли происходят Темные обряды? К концу этой фразы она набралась смелости и последние слова были произнесены уже скорее с благонравно-почтительным любопытством. И те же чувства без труда прочитывались во взгляде, который юная леди бросила на поворот тропы, где скрылась достопочтенная Алисон. "Сестры" очень выразительно промолчали. -- Все ты путаешь, дорогая, -- прерывая неловкую паузу, вмешался спутник леди Хиэ, тоже юный. -- Это -- друидические знаки... Это, безусловно, были НЕ друидические знаки, но задержаться и внимательно осмотреть их было бы верхом неприличия. С некоторым трудом преодолев соблазн, Маллин заторопился вперед, чтобы занять положенное церемониалом место: уже близка опушка леса, а там... Обгоняя очередную группу всадников, он с удивлением понял, что и они ведут разговор на ту же тему. -- А скажите, святой отец, -- дама, задававшая вопрос, выглядела не намного старше леди Хиэ, да и самого Маллина, -- верно ли говорят, будто друиды в священных рощах, приобщаясь к их силе, ж и в у т со своими деревьями? Ну, как мужья с женами, я имею в виду... "Святой отец"! Ну да -- один из замковых клириков, отец... как его там... Маллин помимо воли прислушался. -- Полагаю, вы ошибаетесь, дочь моя, -- отец как-его-там был вопросом смущен не больше, чем задававшая его дама. -- Во-первых, как г о в о р я т, друиды превращают в деревья своих покойников. Во-вторых, г о в о р я т также -- не знаю, верить ли -- что подразумеваемые вами отношения, дочь моя, порой связывают не только законных супругов... Священнослужитель подмигнул и моложаво приосанился в седле, но тут же принял степенный вид. -- Ну, а в-третьих, что бы там ни говорили насчет "священных рощ", это -- сказки. Есть только одна Святость, и одна Сила, и черпаются они из Единого источника... Эту сентенцию клирик проговорил без особого напора, но с такими доводами обычно не спорят. Никто и не спорил. Дама к тому же и не имела такой цели, и вообще она, кажется, была разочарована; возможно -- жаждала подробностей. ...Она далеко позади. Как и леди Хиэ со спутником, леди Алисон с... гм... и отец как-его-там со своими высокомудрыми объяснениями. И егеря, свои и баронские. И крысоволк. И... И ненаследный принц занимает предписанное ему место в короткой шеренге всадников третьего от начала ряда. XI. ГЕРОЙ: ОБРЕТЕНИЕ СПУТНИКОВ (НАЧАЛО) 1 Ряды перестроились, поэтому на Виселичной площади Маллин оказался в первой шеренге. Это только называлось так: "Виселичная площадь". Виселица-то там была лишь одна, правда, роскошная и комфортабельная, на пять персон. Основную часть площадки занимал примыкающий к виселице помост, ленное владение Баррога. И тар Баррог, окруженный свитой, владетельствовал сейчас там вовсю. Это был ЕГО турнир. ...До того они проехали сквозь торжище, ненадолго задержавшись на игровых площадках (кто думает, что "искусство править" требует грубого, демонстративного пренебрежения простонародными игрищами ради турнирный ристаний -- тот заблуждается весьма и весьма). Арконн под одобрительным взглядом отца даже спешился, почтив участием кое-какие состязания: игры с молотом, например; также "к о л ы ш к и" и метание колец. А вот мастер ажурного меча, случившийся рядом, понимания ситуации не проявил. Он, только что успешно о ц а р а п а в ш и й очередного противника, имел наглость церемонно отсалютовать своим прорезным оружием, кажется, всерьез полагая, что кто-то здесь согласится разделить с ним поединок. Может, и стоило, в наказание за нахальство: ажурный клинок, украшенно-ослабленный узором прорезей, против эндара не годится прямо-таки вообще никак. И горожанин -- ажурномечник явно был родом откуда-то из Вольных городов -- может н е п о н и м а т ь этого лишь постольку, поскольку судьба избавляла его встречаться с рыцарем в бою. Уже три-четыре поколения судьба избавляет... Обнаглели. Престолонаследник, вновь садясь в седло, на наглеца даже и не глянул. Однако вышло так, что путь его коня оказался направлен как раз туда, где стоял горожанин, все еще почтительно, как ему самому казалось, салютуя. И мастеру ажурного меча пришлось посторониться с КРАЙНЕЙ поспешностью, теряя при том клинок, равновесие и достоинство, совершив массу забавных телодвижений. Это вернуло всем доброе расположение духа. ...Мимо театральных подмостков проехали без остановки, но м е д л е н н о. Актеры же, напротив, ускорили действо -- ход пьесы как раз близился к кульминации -- и успели показать ряд уморительных сценок. Ставили, как и полагалось на ярмарочной площади, комедию: разумеется, из тех, что попроще, в данном случае -- о сватовстве варвара. Когда благородная процессия приблизилась к подмосткам, Влюбленный Варвар Чырфыден только начал похвальбу своим богатством: "У меня две тысячи рогов! Нет, -- (под общий хохот), -- тысяча девятьсот девяносто девять: один из лосей моего стада недавно лишился правого рога". -- "Не в поединке с вами ли, любезный?" -- опять же под общий хохот осведомляется Первый Друг Жениха, кивком указывая на лосерогий шлем Чырфыдена. А прежде, чем кавалькада миновала театральную площадку, комедианты успели многое. Даже сцену дуэли разыграть, хотя она и относилась к концу акта. Во всяком случае, л о с е р о г и й не упустил возможности показать как, яростно замахнувшись на Жениха кистенем, он тут же попадает самому себе по голове и валится ниц. И зрители вновь засмеялись. Простые зрители. А Маллин, не сумев толком понять, почему и з а ч е м он сейчас вдруг оказался впереди колонны всадников, тем не менее явственно понимал: он должен реагировать иначе, чем простые зрители. Потому он и не отреагировал вообще никак, с каменным лицом проехав мимо подмостков, как давеча старший брат -- мимо шарахнувшегося в толпу ажурномечника. И с большим опозданием осознал, что был не совсем прав. Нужно было понимающе улыбнуться. И сделать вот этакий жест рукой: не то чтобы приветственный, но снисходительно-одобряющий. Не по этикету, но обычая ради. Тогда сзади раздался бы негромкий звон -- и казначей, развязав кошелек, швырнул бы на сцену связку медных монет или пригоршню серебряных. А играющий варвара актер, не вставая и даже будто не оборачиваясь, сорвал бы с головы рогатый шлем и с небрежной грацией поймал в него монеты. Лишь после этого вскочил бы и поклонился со всей полагающейся учтивостью. А так он остался лежать, шепча про себя отнюдь не учтивые слова. Почему-то Маллин знал точно, какие именно. И будто своими глазами видел сквозь непривычную прорезь в наличнике варварского шлема совсем рядом, у самой щеки -- доски сцены, чуть дальше -- разномастный вал зрительской толпы, колышущийся, переговаривающийся и смеющийся, в дыму курительных трубок, будто на пожаре... а еще дальше -- вереницу коней под парадными чепраками и всадников в зелени охотничьих плащей поверх праздничных одежд. В другое время это его испугало бы. Но сейчас -- нет. Потому что сейчас э т о -- далеко, за спиной, позади. А впереди -- не подмостки, а помост, занимающий почти всю Виселичную площадь. И тар Баррог вступает в права владения. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Какая гадость! Нет, ну какая все-таки гадость!!! -- Я же говорил: крови -- по вкусу! Пребывай я до сих пор в моем давешнем теле -- издал бы яростное шипение. Но это тело пришлось оставить из-за полной его непригодности к дальнейшему использованию. Крови, между прочим, пролилось немного. То есть вся, что есть -- но это и называется "немного". -- Видел я и худшие выстрелы -- подает ментальную реплику Каато, -- нечасто -- однако же видел... Равнина, плоская, как стол, и бескрайняя, как Мир, чахлые кустики горькотравы, стеклянный песок... белый стекловидный песок, недвижный при безветрии и даже при среднем ветре -- столь тяжел он и столь улежался за века; лишь в пору бурь, когда над пустыней царит шумарт... (Стоп. Шумарт -- ветер иного Мира; ЭТОГО). ...А сейчас -- не пора бурь. И песок, ослепительно белый, взметывается к почти белому небу лишь вереницей фонтанчиков из-под разтроенных копыт огромного, но при том как бы легкого до невесомости зверя -- только по фонтанирующим песочным струям можно угадать его грузный вес -- уже набравшего разгон... Не галопом идет он, а странными для крупного существа рикошетирующими прыжками. Опять же: как мелкая зверюшка, или -- как сорвавшийся с крутого склона валун. ("Боже мой, каков штамп, мессир! -- вклинивается в телепатему дребезжаще-гнусавый голос -- с трех раз угадайте, чей. -- "Как сошедший с рельсов трамвай" -- не хотите?" Не-хо-чу.) ...Пожиратель полыни, он же -- "полынный грызун". Видел я такую тварь. Однажды. Опасная встреча. Но для опытного стрелка -- не очень. Человек впереди (имя его, как сообщает глубинный слой телепатемы -- Рау Дальний Бой) считает себя таковым, да отчасти и является. Арбалет нездешней конструкции (то есть не ЭТОГО Мира, где ведомо явление "шумарт", где проводят турниры, чтят -- местами -- Единого и по обе стороны Железных гор празднуют церемонию опоясания как знак совершенных лет) уже в его руке; и уже излажен к выстрелу. Звездчато поблескивающая точка в центре лба пожирателя полыни сейчас ничем не напоминает рог, но когда, наконец, рог обозначит свою копейную длину -- значит, в наклон пошла голова, голова и шея, открывая уязвимую впадину перед загривком... И вот -- рот обозначил длину и впадина открылась. НАЧИНАЕТ открываться... И Рау Дальний Бой бьет навскидку: без явного для него самого щегольства, а все же со щегольством, явным для следующего позади него спутника -- именно перед этим спутником самоутверждаясь. И попадает весьма точно: всего лишь на три четверти мизинечного ногтя в сторону от убойного места. И -- не убил. И -- убит. И над его телом убит пожиратель полыни, убит тем самым спутником, оказавшимся Каато, который не прибегнул к арбалету и из мечей обнажил лишь один -- но ТОЛЬКО потому, что этого для него оказалось достаточно, ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО потому... -- Дорогие зрители, вы смотрели первую серию "Тэо о единорогом зайце", -- комментирует Хардыд. -- Продолжение сериала увидите на том свете. Вопросительная (моя) интонация ментала. -- Что? А... Ну, согласитесь, мессир: если скрестить зайца, единорога и здешний образец благородного рыцаря (представляю себе процесс скрещивания!!!), то в результате получится как раз такой вот гибрид. По облику, по манере атаки, наверно, по интеллекту даже... А что? -- Ничего особенного. Просто мне показалось, что ты заметил кое-что, относящееся к нашей главной задаче. -- К в а ш е й главной задаче, шеф. И вообще, за кого ты меня держишь: чтобы Я -- да что-нибудь вокруг замечал?! Это твоя обязанность, Ваша Гадость... -- ...Похоже! -- вдруг задумчиво сообщает Каато, имея в виду, конечно, "облик и манеру атаки". И проделывает некое телодвижение, видимо, моделирующее уход с линии атаки, попеременно обнажая то левый, то правый клинок. Вышеупомянутый рыцарь при таком уходе был бы убит раз восемь, а однорогий заяц-переросток из Жестокого Мира -- семь с половиной. С некоторой опаской посторонившись, Хардыд торопливо заявляет: -- Вставайте, мессир, а то вас не дождутся великие дела. В чем проблема -- будто бы вас впервые убивают, в самом-то деле! Встать телесно мне не удалось. Вообще, с воссозданием плотной формы обозначились явственные проблемы. -- Ну, а как же, Ваша Гадость! Что же, закон сохранения энергии писан не для тебя?! В самом деле, я давно как следует не питался... не подпитывался. Существовал на давних ресурсах. С момента моего прошлого убиения, кажется, только чашечку соленого чая и... Обойдусь пока без плотной формы. Она, кстати, сейчас и не нужна. 2 Никого здесь не было, достойного хотя бы кандальных цепей и отдельной плахи. Связанных веревками, их по одному взводили на помост и выстраивали в ряд у длинной колоды с желобом кровостока по центру. Разумеется, не сразу препровождали к колоде. Сперва давали повернуться лицом к... ну да, зрителям... и сказать что-нибудь э т а к о е. Все по обычаю. У каждого -- свой этикет. Даже у подручных Баррога и у подопечных его. Тем более, что обычай... Нет. Это -- потом. И вообще не обязательно, уж по правде-то говоря. Первым был явный гильдиер, уже один раз обезрученный и с лиловым клеймом на щеке. Надо думать, до поимки он имел магический амулет, маскирующий видимые увечья (как же без этого ему работать?), но при аресте такие вещи, разумеется, отбирают. -- Рука не деньги: новую наживу! -- с достаточной твердостью и даже как бы беспечно произнес он, глядя на зрителей. После чего явственно дрогнул, не видя хоть какого-то отклика. (Плохо выступать ПЕРВЫМ. Очень невыгодна эта роль, особенно -- на т а к о й сцене). И его отвели к колоде. Второй по виду тоже был гильдиер, но, похоже, удачливей: пара шрамов у него имелась, а вот судебные увечья отсутствовали -- не попадался прежде. -- Где я лисой проходил -- семь лет куры не неслись! -- вот так сказал он. И его отвели к колоде. -- Я из-под всадника так лошадь уведу -- он через две лиги спохватится! -- сказал третий. Несколько длинновато -- это он и сам осознал; и угрюмо потупился. И его отвели к колоде. Четвертый сказал, что он рыбак умелый: и одной пятерней наловит больше, чем иные -- двумя. И его отвели к колоде. Пятый, давно уже обезушенный, а с некоторых пор вдобавок без одного глаза, посетовал: не ценят, дескать, господа окружающей их красоты, потому что "... с поганой рожи -- еще и нос долой! Мне-то что: вам смотреть, не мне..." И связанными руками издевательски сделал перед лицом носоотсекающий жест. Трудно сказать, действительно ли его ожидало именно ЭТО (кажется, есть такое наказание в кодексе -- за что-то умеренно нехорошее, но совершенное со взломом и рецидивно) -- или же он так, для вящей красоты щегольнул изыском эшафотной фразы. И его отвели к колоде. Нечто вроде одобрительного ропота сопроводило его путь, несколько шагов по доскам помоста. Во всяком случае -- из выступавших сегодня он ерничал наиболее удачно. Как бы там ни было, конкурс еще не завершен. И вообще: ненаследный принц, кажется, в очередной раз напрочь изволил позабыть, зачем он сейчас-то впереди. Шестой, заметив успех пятого, решил, видимо, приобщиться. Попросил пощады себе, как побочному, но законному отпрыску благородного семейства: документы, мол, у него у к р а л и (ха-ха!), однако же "... и по рылу видать, что не простых свиней!" И сделал перед лицом жест, изображающий рыло. Напрасно! Плагиат. Умеренно остроумно и к тому же -- плагиат. И его отвели к колоде, причем со стороны зрителей не то что одобрительные возгласы отсутствовали, но напротив -- был свист. Кто-то из задних рядов (третьей-четвертой череды рыцари, дальноокраинные) даже посоветовал отрубить этому вору что-нибудь дополнительно сверх решения суда: дескать, он уже после приговора украл у своего предшественника кусок эшафотной фразы! (Жест -- тоже часть фразы, часть в ы с т у п л е н и я...). Предшественник, уже стоя у колоды, горделиво приосанился, но шестой глянул на него так, что поза вмиг утратила половину горделивости. Вполне мог он, шестой, в ярости откусить удачливому сопернику нос: либо прямо здесь же, на эшафоте, либо потом -- им ведь еще жить да жить после эшафота, в одной гильдии числиться, воровать бок-о-бок... И толку тогда будет в помиловании, даже если оно состоится! Седьмой все свое выступление построил на ж е с т е -- и зрители хохотнули слегка натужно, а зрительницы громко, чтоб на помосте было услышано, сокрушались: сколь дерзок тот, кто покусится на такое сокровище! Тар Баррог ощутил себя уязвленным. И, покуда его помощники вели осужденного к колоде, обратился к благорожденным зрителям с речью (по обычаю -- имел право!), объясняя, что на с о к р о в и щ е он руку поднимать отнюдь не собирается: совсем к другому приговорен седьмой! Это тоже была весьма удачная эшафотная фраза. Восьмой... А восьмой не сказал и не сделал ничего. Он, кажется, был здесь моложе всех (что меньше всех ростом -- так точно) и все свои невеликие силы израсходовал на борьбу со страхом. Наверно, даже и позабыл -- ТОЖЕ позабыл -- зачем он сейчас здесь находится и как ему надлежит поступать. И его отвели к колоде. Нет, его п о в е л и к колоде. Потому что в этот миг ненаследный принц вдруг каким-то скованным движением простер вперед руку, указывая на него, и что-то проговорил почти нечленораздельно. Что ж, он был в своем праве, да и нарушением обычая все это являлось скорее по сути, чем по форме. Но, разумеется, и на эшафоте, и вокруг него этот воистину дурацкий поступок вызвал бурные, хотя и тихие волны благопристойно-сдержанного негодования. Вмиг Маллин будто бы оказался в полной пустоте -- как и юный воришка, помилованный безо всяких заслуг... Разумеется, не на самом деле -- в пустоте. Некуда ему было деться от взглядов окружающих. Совершенно некуда. Им обоим -- некуда было деться... А свой взгляд Маллин вообще не знал, куда спрятать. То есть смотрел он сейчас исключительно на переднюю луку седла -- высокую, обтянутую тисненой кожей с изображением какой-то веселой мохнатоногой нечести... кудука, что ли: вроде гоблина, но мельче и забавней... Гоблин. Искренне желая замять неловкость, старший брат протянул руку и потрепал Маллина по плечу, при этом тщательно соразмеряя силы, чтобы не о г о р ч и т ь уж совсем. Кажется, помогло -- хотя от созерцания изображенного на седельной луке нечистика младший так и не оторвался. ...А на помост уже взвели девятого, который теперь у колоды встанет восьмым. И, глянув будто сверху вниз -- высота эшафота позволяла -- на ненаследного принца, он, девятый-восьмой, уже безо всякой нужды произнес, как бы не ерничая, а почти задумчиво: -- Чем бы дитя не тешилось -- лишь бы не вешалось... И его отвели к колоде. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Предварительный анализ. Обсуждение. -- Не годится. Согласен, мессир, и второй не годится. А третий -- да, опять же согласен; преклоняюсь перед твоей проницательностью: тот, кого ты заметил третьим -- может быть использован. На второстепенных ролях. -- Третий -- лошадь. -- Ну, мессир, а отчего бы нам в сценарии лошадь и не задействовать? На второстепенных-то ролях... -- Как и первых двоих. И всадников, и тех, что под ними. -- На второстепенных ролях? Согласен. Например, когда начнется глобальная драка... -- ДРАКА?! -- груда стволов сбоку от дороги рассыпается, открывая рогато-зеленое содержимое. -- Не завидуй. Уж без тебя-то в батальных сценах точно не обойдется. Роль -- тролль. -- Тоже хорошо-о... Ну, разумеется, будущий тролль огорчен: опять откладывается ДРАКА, и драка!, и даже хотя бы драка... Однако не с кем ему сейчас драться, что поделаешь? Разве что Темное Солнце захочет продолжить медитацию... -- Мессир, порекомендуйте вашему Темному китайцу развлечь вашего же зеленого негра, -- Хардыду эта мысль пришла одновременно со мной. -- А то мальчик скучает. -- Порекомендуй сам. -- Меня он не послушает. С ним у нас, как видишь, вообще как-то не получается общение. Мы -- как масло и вода: не смешиваемся. -- Тогда порекомендуй скучающему. -- А это мысль! Растешь, котенок... Эй, м а л ь ч и к -- видишь вон того дядю? Так вот, если ты, за неимением каменной палицы, стукнешь его во-он тем бревном, то тебе сразу перестанет быть скучно... Ага, он так и поступил. Что ж, вернемся к делу, Ваша Гадость. Показывай следующую картинку. Показываю. -- Ага. Угу. Гм. Престол и его наследник. Экий Конан! Да, но использовать его против варваров -- это, знаешь ли... -- А так -- нравится? -- Арконнан? Ну, как тебе сказать... Я вообще-то без сексуальных предрассудков, но с бифштексом с не сплю. А так -- неплохой правитель для о-очень мирного времени, когда вообще нечего делать, кроме как красоваться во главе. Эффективный. Как и его папаша -- престол. Если они после этой заварушки уцелеют, познакомь -- в одном сценарии индийского фильма как раз есть вакансия на две роли, благородного князя и его наследника. -- Думаешь, согласятся? (Хардыд вдруг становится в картинную позу и начинает петь -- очевидно, арию из упомянутого фильма -- карикатурно жестикулируя, но почему-то не фальшивя). -- Не думаю. По сценарию, эту сладкую парочку убивают в первые же минуты, чтобы было за кого мстить и на чье место пробиваться оставшиеся почти две серии подряд. Впрочем, вопрос абстрактен: здесь их тоже явно убьют в первые минут явления Темных Сил, еще до начала Злобного Гнетения как такового. ...Троллю уже не скучно. Тренировки явно идут ему на пользу, один из его выпадов бревном даже создал для Каато некие сложности (это выразилось в том, что, уклоняясь от удара, Темное Солнце сумел пронзить противника лишь одним из своих мечей, хотя намеревался обоими). Глядя на них, Хардыд задумчиво изрекает, что в сценарии, пожалуй, найдется еще пара вакансий. Впрочем, он тут же оказывается вынужден прервать общие рассуждения: слепой удар бревна в правой нижней руке Бздяма! проходит вплотную над его головой, заставляя пригнуться -- а я именно в этот момент демонстрирую очередную ментальную картинку (тот самый нестандарт, который гадость; ко-то-рая), заставляя вдуматься. Оба эти вынужденных действия Извращенный Клирик выполняет настолько успешно, что даже Каато, выдергивая из своего партнера по тренировкам на сей раз оба меча, бросает на Хардыда мимолетный взгляд. -- Очередной эксперимент профессора Выбегалло, -- комментирует Хардыд явленную ему картинку. -- "Кадавр, неудовлетворенный сексуально". Тоже в сценарий и тоже на вторые роли. Дальше! Дальше -- картинка под названием "Злой Барон". Она вызывает интерес, сопровождающийся обменом ментальных образов (обоюдным) и истошным воплем (не моим): "Так что же, ну найдется у нас хоть кто-нибудь на главную роль, Ваша Гадость?!" Материального тела сейчас на мне нет, поэтому я синтезирую ироническую улыбку во всю ширину поляны. И показываю очередную картинку. Последнюю. Кстати о зайцах, в этом Мире с единорогами не скрещивающихся. Троллю по-прежнему не скучно, и это очень шумно. Могло бы отвлечь от мыслей. Не отвлекает. -- Сам нашел? -- спрашиывает Хардыд после долгой паузы (достаточной, чтобы Бздям! получил еще семнадцать пробоин и раскрошил остаток бревна совсем уже окончательно). -- Нет, о н подсказал -- уголком все еще висящей над поляной улыбки я указываю на тролля, который, подняв новое бревно, сейчас задумчиво держит его перед своим лицом верхними руками -- будто в зеркало смотрясь. -- За шутку... ну, три с плюсом можно поставить, ладно уж. А вот находка -- да. Что да, то да. Нет, работы все равно выше крыши, ты не думай, даже не на две серии... -- Вот и приступим прямо сейчас. -- Ладно, пошли. Но только вдвоем! И мы пошли. Пока -- вдвоем. - - - - - 3 ...И еще одно забавное обстоятельство омрачило "турнир" на Виселичной площади. То есть, оказавшись забавным -- не омрачило. Действо на помосте к тому времени завершилось и тар Баррог, сам себе герольдмейстер, приступил к проведению второго тура -- непосредственно под виселицей. Участники уже ждали там своей очереди, расположившись без давки, со всем удобством: на пятиместную перекладину их приходилось четверо. Второй эшафотный тур и был вторым, второстепенным. Конкурс высказываний тут не предполагался, оттого происходящее мало кого занимало по-настоящему. Да ведь и то сказать: участники в и с е л и ч н ы х р и с т а н и й, как правило, и не интересны. Заслужившие свое непрофессионалы, случайный сброд, взятый на серьезном для их ранга проступке -- от них ли ожидать удачной эшафотной фразы, даже будь она предусмотрена... Именно потому как-то прогляделось, не было замечено, откуда взялся тот человек. Он был не из числа тех четверых, что пребывали здесь по праву -- и, видимо, не входил также в число подручных палача или эшафотной стражи. Хотя бы потому, что он без положенного тем оружия. То есть ясно, откуда он взялся -- выбрался из толпы, пройдя между опешивших стражников... может быть, даже отпихнув одного-другого из них. А вот зачем он это проделал, угадывалось труднее. Наверняка кто-нибудь из острословцев вскоре предположил бы: затем, дескать, чтобы пятое виселичное место не пустовало зря. А потом, возможно, прозвучала бы шутка насчет невесты: мол, кого из приговоренных желаете взять замуж, л ю б е з н а я? Это был обычай давний, уже не соблюдающийся, но еще памятный, правда, чуть ли не только по сказкам, порой -- страшным (когда спасенный из петли жених оказывался нечистью, кровожаждущим оборотнем). Вдруг вспомнилась одна такая история: про черного кота-демона с когтями из огня и клыками из стали. Ее рассказывал отец -- у камина, еще в те времена... Вовсе не кстати сейчас это воспоминание. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ -- А вот интересно все-таки: отчего демонология постоянно обсасывает образы кота, змеи, паука и летучей мыши? Понятно, что до кенгуру додуматься не смогли в связи с дефицитом фантазии -- но чем хуже по архетипу тот же ежик?! -- Это кто? -- А-а, не знаешь? Ха-ха! -- Извращенный Клирик радостно потер ладони. -- Страшный зверь ежик, в моем родной Мире почитаемый одним из наиопаснейших монстров всех времен и народов! Последние слова Хардыд произносил, уже визуализировав образ; я сперва даже испугался -- не видим ли он для собравшегося на площади люда. Все же нет, судя по реакции -- то есть по отсутствию ее. А шутка была бы как раз в хардыдовом духе: исполинская саблезубая тварь, покрытая лесом зазубренных игл, причем на острие каждой из них, трепеща, повисла прозрачная капелька яда -- тварь эта выглядела весьма внушительно. Весьма. -- Неплохо. Только щупальца добавь. -- Всенепременно. Что же за монстр без щупалец?! -- морду и длинный хвост твари украсили пучки шевелящихся оскаленных змей без глаз, но с рядами присосок вдоль тела. -- Чужой, еще Чужее... Одним словом -- Хищник. Вот такие существа и украшают леса моей родины, мессир! -- Хардыд попытался смахнуть ностальгическую слезинку с абсолютного сухого глаза, не преуспев -- потянулся к другому глазу, но на полпути махнул рукой. -- Интересный, должно быть, Мир... -- Да как тебе сказать... По части фауны -- да, а так -- середка на половинку. Я, видишь ли, впервые появился в начальном томе тетралогии "Легенда о Герое и Главном Герое", глава восьмая, страница... не помню сейчас. Какая разница, впрочем, Вуглускр с ней! Главное -- что читателям этого цикла можно только посочувствовать: авторы с моим сложным и многогранным образом явно не справились, я у них вышел и вполовину не так мерзок, как НА САМОМ ДЕЛЕ... Хардыд мечтательно закатил по-прежнему сухие глаза, а я в этот момент бесшумно убрал животное, все-таки опасаясь, как бы не плюхнулся этот монстр из астрала прямо на расположенный посреди площади помост, видом своим мерзким отвлекая аборигенов от странного обряда, который они сейчас завершали. - - - - - ...Незваный посетитель (как еще его назвать?) под удивленными взглядами многих и многих прошел вдоль строя висельников, остановился возле крайнего -- молодого, со следами споротых геральдических знаков на одежде. Глянул ему почти глаза в глаза (хотя тот, разумеется, стоял на скамье) -- столь высок был. Тут вдруг, наконец, увиделось, что и одеяние пришельца несет следы геральдических знаков. Не споротых, скорее затертых -- как... как на... ...Как на поддоспешной одежде небогатых дальноокраинных рыцарей. До этого додуматься не успели. Или не захотели. Очень уж это было неприятно. Именно неприятно, потому что эта мысль потянула бы за собой цепочку других воспоминаний, которые... ...Как он спорил тогда! С бессмысленным упорством, глупо, п о-д а л ь н о о к р а и н н о м у объединяя два разных проступка: свой -- в ходе боя и своего оруженосца (нет, слуги -- СЛУГИ!) -- после боя... И был, между прочим, прав: никогда, даже за сопротивление герою турнира, оруженосца не приговорили бы как слугу -- если бы прежде его хозяин... Ранг хозяина-то оспорить было невозможно: он из о п о я с а н н ы х, и о семействе его в книге родословий есть сведенья, пусть даже занимающие одну-две строки. А оруженосец не о п о я с а н, он п о с в е щ е н. И благородство его по крови подтверждено лишь словами сюзерена (вернее, хозяина -- раз решено, что тот слуга); хозяин же может даже не лгать, но заблуждаться -- очень своеобразно дробятся в дальних окраинах мелкие роды, и вправду порой утрачивая для побочных ветвей право на статус, ранг, благорожденность... Так что довод: "Я сам принял у него положенный обет!" -- этот довод здесь не проходит. А довод: "Какой же он победитель, если вот -- лежит он, меня не коснувшись?!" тем более не мог быть принят во внимание. (Ох, чуть бы иначе ему говорить и держать себя... Он, может, даже и хотел -- то есть явно хотел! -- но не был обучен). А эта жалкая отговорка, когда, вопреки очевидному, уэствалладец все-таки попытался свести запретный удар к случайности... Нет, лгать он тоже не был обучен, даже во спасение; оттого все-таки избегал тут связывать себя клятвой.. Его счастье. За клятвопреступление могли и шпор лишить. ...Ну, а от фразы: "Да что вы смыслите в поединках!", в запале брошенной всей судейской коллегии, уж наверняка следовало воздержаться. Именно тогда-то герцог и вынес окончательный вердикт; пожалуй, это было даже милостью -- намеренно поспешил, чтобы не дать подсудимому зайти слишком далеко. А тот -- не понял, что это милость. И уже после, когда было вынесено решение, пытался еще возражать. Что-то в духе того, будто желает он разделить судьбу со своим вассалом. Ну, что ответить на такое?! Хорошо еще -- барон Дирби вмешался, сухо объяснив дисквалифицированному, что его участь никак не может быть уравняна с участью с л у г и. Даже если он, уэствалладец, сейчас допрыгается до лишения шпор -- к чему идет дело! -- в любом случае будет учтено, что, преступая турнирный закон, он рыцарские шпоры носил. Слово "непорядок" тар Саэмон при этом произнес дважды, что означало крайнюю степень раздражения. Нарушение установленного порядка и вправду было налицо. ...И вот нарушитель стоит перед виселичной скамьей как бы неузнанный -- его имеют право не узнавать, потому что видели дотоле лишь в доспехах, а гербы на когда-то пристойной, но теперь заношенной одежде и вправду различимы с трудом, да еще ведь и герб не такой, чтоб каждый был обязан его помнить... Доспехи же сейчас выставлены у столба позора на противоположном конце площади; там, у столба, и гербовый щит, перевернутый вверх ногами -- так, по решению коллегии, он должен провисеть весь сегодняшний день... А владелец всего этого (да, владелец: право выкупа за ним сохранена сроком на год -- ранга его не лишили) -- стоит перед виселичной скамьей, ожидая... Чего? Кого. Он ждет, когда приблизится к нему тар Баррог, тоже сперва опешивший не менее эшафотной стражи. Потому что на поясе у того... Это Маллин не п о н я л, это он -- п о ч у в с т в о в а л. Во второй раз за сегодня и вообще в жизни. И еще он будто бы ощутил чье-то присутствие, прикосновение к собственной мысли -- слабое, едва заметное... а вот и совсем исчезло... - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ -- Да осторожнее же, мессир, черт возьми! Хрупкая ведь игрушка! Сломаете -- а потом будете жалеть... "Игрушка" вовсе не была такой хрупкой, как представлялась сама себе и даже многоопытному Хардыду. А вот повышенной сенситивностью она обладала. Буду осторожней. -- "Черт возьми" -- это... -- Из мира саблезубых ежиков. Ну, "Враг подери", если тебе так спокойней. -- Напоминаю. -- Что? -- "...Интересная концепция, не забудь потом напомнить, тут свое "ноу-мяу", может пригодиться, но это потом, сначала -- герой". Герой -- вот. Потом -- сейчас. Слушаю тебя. - - - - - ...Ждал подхода палача, потому что на поясе у того -- меч, короткий и широкий, символ его должности. А пришелец, до сих пор н е у з н а н н ы й -- безоружен. Его меч там же, у столба позора, под повешенным "вниз головой" щитом... Повешенным... ...Дальше будет так: когда Б а р р о г приблизится -- а он приблизится, сотрясая помост шагами и грузно поводя скалами плеч, отягощенный правом собственной силы и сознанием ЗДЕСЬ, СЕЙЧАС силы своего права; приблизится, заранее ярясь и тоже будто не замечая синьориальных знаков на поддоспешной куртке, которая и вправду странно выглядит как верхняя одежда... а подручные, страшась палаческой ярости, более же -- показывая страх, приотстанут на несколько шагов... А хотя бы и не приотстанут... ...Надо ударить так, чтобы эта туша разом лишилась сознания или возможности к сопротивлению, но при том и не улетела птичкой за край помоста, в толпу -- а медленно осела здесь же, возле виселичной скамьи... только не на нее саму -- сломает... Вот СЮДА пойдет удар, в стык между бочкой груди и бочкой брюха, лишь на пядь левее и выше мечевого эфеса... сразу за него и схватиться, прежде чем рухнет чурбан... Ближе всего в тот миг окажутся подручные палача. Ну, они и есть подручные. Шваль. Хватит и ложного замаха, короткого движения в их сторону. Стражники. Ближайших двух -- с помоста долой, толчком, клинок пускать в ход нужды не будет: промедление... Третий, наверно, успеет повернуться лицом; его -- убить. У него алебарда. И отлично, дальше уже станет не нужен палаческий меч... нет, для одного дела еще нужен: клинком -- по веревке, той, что на запястьях (остро ли лезвие?). Ту, что петлей на шее -- сам сбросит. И, если уже добыта алебарда -- меч ему в руки (а вдруг они затекли, связанные?). И все. То есть на самом деле не "все", дальше еще многое что можно делать и даже довольно долго. Можно спрыгнуть в гущу стражников и пробиваться к коновязи... зачем, собственно: оба своих коня конфискованы, а чужую лошадь взять (положим, и удастся) -- воровство, не бой; ну, так просто рубиться с ними, пока не... Или, прорвавшись сквозь стражу вон туда, где собрались благорожденные -- рубиться уже с ними, пока не... А впрочем, там много дам, которые в яростной толчее схватки могут случайно подвергнуться опасности; отпадает. Можно бежать через большой эшафот, мимо колоды (отпадает: БЕЖАТЬ?!)... ну, п р о й т и через эшафот и врубиться в стражников уже по ту его сторону, пробиваясь вообще Враг весть куда -- пока не... Достойней и проще всего, наверно, так и остаться на помосте, рубясь со всеми, кто пожелает, прямо здесь. Пока не. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ -- "Первовраг" -- это только одно из возможных озвучиваний, наиболее бытовое, сниженное. А если поднять глубинный семантический пласт... -- "Демон Изначального Зла". -- Правильно, хотя там, кажется, еще с дюжину дополнительных подсмыслов. Ну и вот. -- Что -- "вот"? -- В о т именно. "Враг", дьявол -- частное отрицание типа НЕ. А "Демон Изначального Зла" -- общее отрицание типа НЕТ. Соображаешь? -- Общее подтверждение типа ДА. -- Ну и отлично. В общем, давай смотреть -- тут как раз кризисный момент... - - - - - Тар Баррог -- п р и б л и з и л с я. Именно так, как должен был: сильный своим правом да и просто немеренной силой мышц, разъяренный нарушением собственной прерогативы распоряжаться, где кому стоять под виселицей. На пять шагов впереди помощников. С заранее простертой дланью (куда там медвежьей лапе!), чтобы сгрести, схватить нарушителя за плечо или уж за что схватится-сгребется. Удара видно не было, был он слышен -- тугой и вязкий, будто топором в деревянную плоть колоды. А видно было, как колыхнулось все тело палача, двойная бочка железных мускулов, словно став на миг водянистой. И еще было видно, как ладонь рыцаря метнулась к рукояти короткого меча на палаческом поясе и точным движением накрыла ее -- рукоять -- прежде, чем тар Баррог с грохотом обрушился ниц, действительно проломив в падении, правда, не виселичную скамью, а доски настила. И было видно еще... Вот именно. Рукоять. Поясной меч для палача -- именно символ должности, не орудие и не оружие. Знак. Есть у него резной эфес и широкие ножны из красной, чтоб кровь не была заметна, кожи. Ну, а чтобы те ножны скрывали клинок -- так этого в уставе палаческой гильдии не записано: начни кто из "подопечных" бузить, его и без поясного оружия смирят. Всем было видно: замерли на виселичных скамьях четверо, наполовину провалившись сквозь настил, лежал у их изножья палач, стоял над ним тар Галактион -- и в руке у него была только рукоять. А на месте клинка -- клинышек, в полпальца длиной и, кажется, вообще деревянный: чтобы было что в бутафорских ножнах з а к л и н и в а т ь. Вышло так, что вместо помоста тар Галактион оказался будто на подмостках. Актер в финальной сцене комедии о неудачливом рыцаре. Так, стоя предо всеми с даже не обломком меча в руке, был он нелеп, словно цветущий гриб; был он смешон. И, наконец, он сам осознал это. А сделать без оружия он ничего не мог: чудес на бывает. Маллин покосился на замкового клирика. А тот как раз сейчас вдруг со степенной важностью кивнул, будто подтверждая именно эту мысль. Здесь все же столичные земли, потому стражники, какие-никакие, были в своем деле Служителями. Они среагировали быстро. С дюжину их уже выстроилось поперек эшафота тройным рядом -- и, щетинясь остриями копий и алебард, двинулось к нарушителю, вовсе не сражаясь с ним, а просто оттесняя прочь, изгоняя. Тар Галактион беспомощно оглянулся -- но и путь на большой помост, где в колоде все еще торчала палаческая секира-баррог, был перекрыт цепью стражников. И никак у него не получилось бы р а з д е л и т ь у ч а с т ь, ну совсем никак. Он в последний раз скользнул взглядом по толпе внизу. Почему-то именно на ненаследном принце, до сих пор, драконья кровь, пребывавшем впереди всех, его взгляд задержался чуть долее. И не растерянность в нем была -- ненависть. Наверно. Это Маллин додумал, не ч у в с т в у я. Ч у в с т в о в а т ь он уже довольно давно перестал; вообще здесь, у эшафота, это удалось ему лишь на несколько бесконечных мгновений: как если из последних сил карабкаешься на крутизну и вот уже совсем немного осталось до гребня -- но, не сумев подтянуться, срываешься вниз, вниз, во вспышку ослепительного мрака... (В жизни он никуда не взбирался! И не помнил, чтоб в книгах о подобном читал). И ЧУВСТВОВАЛ себя Маллин после всего этого так, будто он только что промчался с лигу галопом, неся на спине коня. Грузно ворочался на эшафотных досках палач, выбираясь из пролома. Глядел он все еще неосмысленно и завершить ритуал вряд ли был в силах. Тар Галактион, еще чуть промедлив, развернулся и пошел с эшафота прочь, никем не удерживаемый. Что-то выкрикнул барон Дирби, но герцог неожиданно властным жестом пресек его попытку распорядиться. Он сейчас безошибочно ощутил то, что тару Саэмону, с его жилистостью представлений, ощутить не дано: да, НЕПОРЯДОК, да, нарушение всех и всяческих норм -- но эшафотное действо и так затянулось-запуталось до крайнего неприличия и скорей, скорей надо его завершать. К счастью, кто-то в свите, наконец, догадался засмеяться, глядя на нелепо идущего вдоль ряда висельников рыцаря без доспехов и подобающего одеяния, зато все еще с бутафорским эфесом в правой руке. Мгновенье спустя хохотала вся свита, а спустя еще несколько мгновений -- и вся площадь. Повинуясь этикету, барон тоже с натугой растянул губы в чем-то, могущем издали сойти за улыбку. ...Тар Галактион еще не успел спуститься с помоста, когда какой-то из подручных Баррога, опомнившись, подскочил к осужденным и одну за другой, торопясь, вышиб все четыре скамьи. Сквозь волнами прокатывающийся над площадью хохот стук опрокидываемых скамеек не пробился, но натянувшиеся веревки, как им и полагалось, заскрипели -- негромко, однако это почему-то услышалось, не потонув в раскатах смеха. И уходящий прочь уэствалладец, сутулясь, ускорил шаги. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Ага! - - - - - ...И уже совсем последний тур. Правда, не по значению. У столба позора был торжественно сожжен церимониальный парик бывшего верховного казначея, бывшего лорда Сэрогайи (собственно, только с момента сожжения -- "бывшего": пока парик не догорел, его б ы в ш и й хозяин все еще числился казначеем и лордом), тара Вилфрида. Одновременно там же глашатай зачитал акт о разжаловании -- и другой, о лишении владетельных прав. Состав обвинений при том оглашен не был. Этот тур прошел без эксцессов. Единственный... А доспехи, щит и какой-то странный меч, выставленные у этого же столба, к тару Вилфриду отношения не имели. И отделались куда более легкой карой. К концу дня их с почетом отвезли в замок-столицу: там есть особого рода оружейная, как раз для таких дел. В ней гербовый щит будет вывешен, как должно. XII. БАРОН, ВОР И НЕПОНЯТНО КТО ЕЩЕ 1 Утро не задалось, день тоже. При таком раскладе трудно было надеяться на удачный вечер. Однако всему своя мера! Вечер оказался уж таким -- из строя вон... Барон в раздражении отшвырнул перо, напрочь позабыв вдруг, для чего он уединился здесь, в кабинете. Собственно говоря, ясно для чего: разрабатывать очередную редакцию "Меморандума о порядке", раз уж и эта оказалась отклонена. Безнадежно? Да, да, дюжину тысяч раз -- да! Но, к величайшему сожалению, иного способа призвать к ПОРЯДКУ и тем спасти этот безумный грешный мир просто-на просто не существовало. Увы. Не существовало. ...Час тому назад он прошел на половину супруги: сперва медленно, без спешки поднимался по скрипучей лестнице, затем постучал, дождался ответа и уже после этого долго возился с ключами, отпирая замок (ответ был: "Входите, мой повелитель, не заперто!", причем в слово "повелитель" оказалось вложено столько яда, что ему позавидовала бы плевучая змея). И все равно -- постель измята, окно распахнуто настежь, а на спинке кресла висят чьи-то кожаные штаны. Даже без труда можно угадать -- ЧЬИ, так как под креслом валялась новая уздечка, несомненно та, которую Филламон, младший конюх (добро бы хоть старший!) должен был сегодня продемонстрировать тару Дирби при вечернем обходе замка. Счастье еще -- ноги из-под ложа не торчали... Лет пять назад (в ту пору тар Саэмон уже завел привычку медленно подниматься по лестнице и долго отпирать дверь), несмотря на все предосторожности барон, войдя в опочивальню жены, заметил-таки ноги, откровенно и, можно сказать, с вызовом торчащие из-под кровати. Не совсем ясно, что этим хотел сказать их владелец. В качестве борьбы с беспорядком, да и просто из чувства самоуважения тар Саэмон, разумеется, тут же отрубил эти ноги под самый корень. А они, как выяснилось, при жизни принадлежали вполне достойному молодому человеку из очень хорошей семьи. Вскоре родной брат этого несчастного юноши вызвал барона на поединок -- и был бароном с сожалением убит. А потом и второй брат. Некоторое время спустя откуда-то с требованием поединка явился четвероюродный дядя (турнирный боец из довольно-таки известных) -- и, к своему большому удивлению, тоже был убит. После чего, видимо, было решено, что -- хватит. Судебную же жалобу род на барона не подавал: для того отсутствовали даже малейшие основания. Правда, вскоре после кончины четвероюродного дяди какой-то отряд наемних убийц пытался ночью тайком проникнуть в замок Дирби -- ну, эти-то и удивиться толком не успели: не таков замок Дирби, чтоб в него можно было тайкои проникать. Довольно долго после этого леди Алисон испытывала определенный дефицит поклонников. В дальнейшем она вела себя уже осторожней. Всего этого, разумеется, тар Саэмон ей не напомнил. Он только сказал, что не подобает баронессе т а к в н е з а п н о оставлять кавалькаду и т а к н а д о л г о задерживаться в лесу о д н о й. Выслушал (не слушая) ответную колкость. Потом демонстративно, двумя пальцами, поднял со спинки кресла висевшую там часть одеяния -- и выбросил ее в окно, сопроводив это действие словами: "Здесь так воняет конским потом! Люди могут подумать, что вы изменяете мне с конюхом...". -- Не поверю, супруг мой, что кого-нибудь из челяди посетят столь безнравственные мысли! -- возразила баронесса, не менее демонстративно отправляя за окно уздечку. Барон промолчал. В разговорах с леди Алисон он те же пять лет как не стремился оставлять за собой последнее слово. П р е б ы в а н и е в л е с у, однако, его заботило по-настоящему. Слухи действительно ползли, причем отнюдь не о нарушении супружеской верности -- точнее, НЕ ТОЛЬКО об этом -- и ему уже стоило немалых усилий их пресекать. ...Все это заняло какое-то время. И когда тар Саэмон Дирби спустился вниз -- у входа его ждал младший конюх в отвратительно знакомых штанах, на вытянутых руках держа перед собой до отвращения знакомую уздечку. Уздечка (ее доставил в замок рекламный агент цеха шорников) была хороша. Барон рассматривал ее всячески, недостатков не отыскал, и подтвердил свое предварительное решение: купить дюжину штук... нет, пожалуй, хватит и одиннадцати. Уже пройдя через двор, осведомился у мажордома, поджидающего перед входом во внутреннюю крепостцу: "Разве Филламон жив? Я слышал -- он отравился грибами...". -- Когда? -- с неподобающим его должности удивлением спросил мажордом. Тар Саэмон только зубами скрипнул: "О, Единый, с кем приходится работать?" -- Сегодня, поздним вечером, -- недвусмысленно пояснил он. Сейчас был еще даже не совсем и ранний вечер. Мажордом наконец-то понимающе кивнул. И тут же задал очередной вопрос: -- Прикажете за Франтом послать, ваше лордство? Ну, что можно на такое ответить?! Только и остается возвести очи горе: "О, Единый!!!" (Создателя барон поминал чуть ли не исключительно при таких обстоятельствах. Сходить на мессу как-то уже месяц времени не выпадало). Вовсе зря старший из Служителей замка торопился с понимающим кивком. Мало того, что распоряжение уже дано и о деталях распорядившемуся знать просто-таки излишне -- что во-первых. Во-вторых, последствия визита Франта со товарищи напоминают отравление грибами уж совсем никак... Тут мажордом наконец-то понял действительно в с е. И торопливо попятился, уже не кивая, а кланяясь -- с поразительным проворством. Нет, в самом деле невозможно работать! ...Барон потянулся за новым пером -- а его не оказалось в наличии. Воистину: лорд Непорядок взял его замок штурмом! Что там о штурмах говорил бедняга Вилфрид... Осмотревшись, барон все же заметил очиненные перья: вразброс, на полу. Представить, что так их способны оставить его слуги -- пусть даже лорд Непорядок отдал по этому поводу четкий приказ -- тару Саэмону было все-таки сверх сил. Значит, он неоднократно отбрасывал письменные принадлежности в бесшумных приступах кипящей белым ключом ярости. Он понятия об этом не имел! Барон потянулся было к шнуру звонка, однако раздумал. Встав из-за стола и почти воровато оглянувшись по сторонам (никого, разумеется, не было в кабинете -- и, как виделось через окно, также не было никого на открытой галерее соседней башни), он самолично склонился поднять с пола ближайшее перо. Стук. В дверь кабинета. Снаружи. Застигнутый врасплох, достопочтенный Саэмон Дирби только что в воздух не взвился. Ребром стопы сдвинув в кучку все перья (и то, которое намеревался подобрать -- тоже), чуть помедлил -- и, не найдя другого способа скрыть, стал на них подошвой той же ноги. После чего КРАЙНЕ неприязненным голосом осведомился о причине стука, одновременно разрешая стучащему войти. Может, для иных замков это и правило -- когда кто-либо является к лорду в неурочное время. Но во владении Дирби такое бывает лишь в случаях экстраординарнейших. Строго говоря -- доселе вообще не бывало. В не столь уж краткие мгновения, пока дверь -- как бы с извиняющимся видом, даже в ее поскрипывании слышался виновато-просительный тон -- открывалась, барон прикинул свои возможности и варианты действий: на случай, если... (Никакого случая, разумеется, не могло быть). Подобающий ему по рангу парадный кинжал, конечно, пребывал у него на поясе, но об этой игрушке тар Саэмон почти и не задумался. А эндар -- опять-таки как подобает -- висел сейчас на оружейной стене, вне пределов досягаемости. Кроме того, барон абсолютно не представлял, как это он будет выглядеть с эндаром (может, даже и обнаженным загодя?!) в сердцевине своего владения, когда нет явного заговора, нет войны -- вообще ничего нет, кроме неурочного стука в дверь... К тому же, скорее всего -- стучит мажордом. ...Именно мажордом и вошел, поклонами и всяческими телодвижениями выражая крайнюю степень озабоченности срочным делом и вместе с тем -- сожаление, что вынужден оторвать его лордство от работы. В замке Дирби точность и исполнительность ценились много выше тщательного разыгрывания ролей "Служитель -- Господин", однако мажордом со своими жестами управился не скоро. Время сейчас уже было вечернее, но "поздний вечер" -- это когда возжигают светильники, а до этого теперь, летом, еще часа полтора. И барон в холодной вспышке бешенства подумал: если мажордом сейчас доложит о скоропостижной кончине младшего конюха -- завтра люди Франта будут посланы по его, мажордомову, душу. Доклад, разумеется, был совсем о другом. Какие-то незнакомцы "... э-э-э... странного вида", невесть откуда взявшиеся, стоят перед "э-э... входом..." и изволят настоятельно просить, чуть ли не "э... гм, да... требовать... Гм. Да..." срочной аудиенции у многодостойного господина барона. Все происходящее, особенно поведение старшего из замковых Служителей, выглядело в высшей степени странно, однако настолько неуместно, что тар Саэмон сперва ответил с максимальной краткостью -- "Гнать!" (а точнее -- "Гнать!!!"), этим ответом смутив мажордома предельно. Но приказ был дан и, смущенный или не смущенный, Служитель уже повернулся, чтобы исполнять -- когда владетель Дирби наконец-то осознал главную из странностей. "Перед входом". -- Что? -- озадаченно спросил барон. И тут же повторил вопрос в более развернутой форме: -- Что-что-что?! За каждым словом стоит серьезное понятие, а в замке Дирби к серьезным понятиям и относились серьезно. Вход в сам замок -- это "ворота" либо "воротная башня". В данном случае, пожалуй, скорее даже "мост": п е р е д м о с т о м ожидали бы пришельцы. (И о мостах злополучный старина Вилфрид тоже что-то говорил... М-да. Не повезло человеку). Вход в жилую половину из внутреннего дворика именовался "арка". У слуг низшего разряда, сгори их дом, имелось собственное название, произнеся которое вслух, недолго было и отравиться грибами; тем не менее оно имелось и барон его знал. А просто "вход" -- это... Это вход во внутреннюю крепостцу. Вот в эту, где кабинет. Так. Во всяком случае, заслуживает внимания. Мажордом уже ответил -- "что" (то есть -- "где": именно там!). И теперь всячески морщил лоб, переминался с ноги на ногу, едва заметно пожимал плечами -- словом, выражал недоумение, как ранее -- озабоченность. Размышлял барон недолго, хотя и очень интенсивно. -- В гостевую галерею, -- распорядился он. У этого термина в замке Дирби тоже был свой особый, очень конкретный, смысл. -- Будет исполнено! -- с готовностью ответил мажордом, словесно и телесно выражая высшую степень понимания. Он уже шагнул было к выходу, когда его настиг очередной вопрос барона, брошенный в спину, как метательный колышек: -- Сколько их? -- Трое, -- не задумываясь, ответил Служитель -- и вдруг замялся, в очередной раз мимикой и жестикуляцией выражая неуверенность: -- Я хотел сказать -- двое... Так! Очень трудно было заподозрить главного Служителя замка в неумении считать до трех. Еще более малоправдоподобным, впрочем, выглядело предположение, что он не умеет считать до двух. Мажордом не успел приступить к телодвижениям по четвертому кругу: тар Саэмон сам сделал энергичный жест, означавший "потом разберемся, а сейчас -- ИС-ПОЛ-НЯТЬ!" Он возобновил было прерванное движение к выходу -- но и его завершить не успел... Дверь распахнулась ему навстречу. По-видимому, от пинка. Они, стало быть, даже не ждали у в х о д а, то есть внизу. Они вообще не ждали, особенно -- первый из них. Более странных посетителей барон в жизни не видал. И он тут же понял оговорку своего мажордома. Действительно: осознать, что огромный кот черно-белой масти, сидящий на плече первого (и самого странного) из незваных гостей, не является посетителем, было трудно -- и удалось не сразу. И не до конца. -- Что ж, в гостевую галерею так в гостевую галерею, ваша га... -- я имею в виду, ваша милость, -- гнусаво произнес он. То есть не кот, а первый, он же странный. (Да не мог он подслушивать! Не таковы эти двери, защищенные, кроме собственной толщины, еще и двумя заклинаниями, одно из которых, по секрету -- "черное", что очень, очень дорого и не очень законно). Второй -- или, считая кота, третий -- пребывал за спиной первого (второго?). В иных обстоятельствах Саэмон Дирби, безусловно, заинтересовался бы им -- и очень. Но его напарник, вошедший в кабинет первым, был столь неописуем, что оторвать от него взгляд какое-то время почти не удавалось. -- ...Только, господин барон, давайте не сразу туда пойдем, уж давайте-ка слегка помедлим, чтоб ваши снайперы успели занять исходные рубежи. И стражу вызывать не надо, да, не спешите -- это вы всегда успеете, а снайперы ваши от исходных рубежей все еще ох как далеки... С определенным усилием тар Саэмон сумел настроиться на деловой лад -- и, свершив этот (нелегкий!) подвиг, вынужден был признать: резон в словах СТРАННОГО пришельца имеется. Потому к гостевой галерее он двинулся хотя и тотчас же, однако очень неторопливо. Шел он впереди "гостей", твердо решив, что как бы там ни было с безопасностью, идти з а ними -- урон статусу. Впрочем, подлинной опасности барон Дирби почему-то не ощущал. - - - - - 2 Говорят: увидеть вора в обнимку со стражником -- трудней, чем выдрать курицу за уши. Тем не менее Коротышка Тэн и один из баронских стражников сейчас пребывали, можно сказать, в обнимку. Почти. К счастью -- для Тэна, разумеется -- их разделял зубец парапета. Это был верхний сторожевой путь, полуоткрытая галерея для стрелков на какой-то э т а к о й, особенной башне -- слишком обращенной внутрь, чтобы караульные заглядывали туда во время обычных обходов. Потому Коротышка там и затаился, дожидаясь когда в залах погасят светильники. Вообще-то их еще даже и не разожгли: летний вечер, светлый. ...То, что Коротышка оказался ЗДЕСЬ (в единственном из окрестных замков, который был по-настоящему труднодоступен), да еще и СЕГОДНЯ (можно сказать -- сразу после эшафота), безусловно доказывало: мозги у него сейчас были не на месте. Как, впрочем, и полагается после эшафота. Даже если выиграл конкурс пословиц. А он его НЕ выиграл. ...Ну, рассуждая совсем уж строго -- замок Дирби и через неделю не стал бы более безопасным местом: ни вообще, ни для Тэна персонально. И уж конечно, через неделю или там другой срок долг Коротышки не мог уменьшиться; а вот вырасти -- да, мог... Все равно: будь у Тэна мозги на месте -- он бы во владение Дирби не сунулся. ...Долг на него, конечно, повесили немерянный. Самай с дружками перехватили его еще на Виселичной площади, почти возле самого эшафота. Можно сказать -- прямо на глазах у стражи. Стража, впрочем, взирала на все это с полным равнодушием. Разумеется, в тот момент Коротышка не соображал вообще ничего. А поверить, напротив, во все был готов. Скажи ему тогда, например, что Единый никогда трубку не курил -- и то поверил бы. Поэтому Тэн без удивления воспринял слова Самая о том, что, дескать, именно он, Самай-не-замай, подкупил капитана эшафотной стражи, чтобы тот... Собственно, что -- тот? Правила "турнира пословиц" Коротышка знал. А теперь еще и вспомнил, кто подал знак его отпустить (это было единственное движение в толпе, окружившей помост). Именно тот, кто и должен был, вовсе не какой-то капитан; а подкупить принца, пусть даже и ненаследного -- это, знаете ли, именно что для Самая дело... ...Т о г д а, стоя на помосте, Тэн этого "движения-в-толпе" как бы не различил, не пробилось это в сознание. Но -- видел; и теперь сумел вспомнить -- у него была цепкая память, воровская. Т е п е р ь сумел вспомнить. В замке Дирби. На Виселичной площади не вспомнил. И заявление Самая воспринял именно так, как рассчитывал Самай. Кланялся. Благодарил. Обещал расчесаться двенадцатерицей. Кажется, даже плакал. Впрочем, едва ли -- глаза, кажется, оставались сухими. Не от твердости духа, а от какого-то странного исступления, в котором он пребывал. И, именно в этом исступлении пребывая, Коротышка вознамерился прямо-таки сей же час начать отрабатывать долг. Двенадцатерицей. Мозги не на месте, что уж тут поделаешь... Даже Самай, кажется, слегка опешил, услышав про "сей же час". Все остальное-то он принял как должное. ...Ну, опять же: рассуждая строго -- ярмарка не становится опасней во время эшафотного турнира. Ни для вора вообще, ни лично для Тэна Коротышки (уж ему-то и через месяц несдобровать, если поймают на краже: запомнили, судейские крысы!). Может, даже чуть-чуть легче работать в обстановке п р а з д н и к а. И все-таки это называется -- "искушать судьбу". К тому же Тэн был, надо прямо сказать, не в лучшей форме. Да и работать он привык в паре -- а напарник... Будь у Тэна мозги на месте, он при таком раскладе точно бы попался, причем сразу. А так -- рассудок дремал, вернее, словно пребывал "в отвале", как после удара по кумполу; руки же все делали сами. И ему везло. Словно Белба-святой с волосатой пятой прикрывал его от "ненужных" взглядов. Может и взаправду прикрывал. И именно что пяткой своей оволошенной. Лишь один раз Тэн едва не осекся: но тогда его подвели не руки, а брюхо. Он и в самом деле оголодал. Кормили в темнице, можно прямо сказать, редко, но зато мало. Во время блужданий по торжищу Коротышку как-то вынесло вплотную к лотку булочника. Это было место не хуже прочих: дорогую сдобу и люди покупают не бедные; однако карманы покупателей вдруг словно воспарили в горние выси. А несколько мгновений спустя Коротышка поймал себя на том, что он, чавкая и давясь, поедает что-то -- не иначе как именно дорогую сдобу, взятую прямо с лотка -- а булочник смотрит на него ошалело-задумчивым взглядом. Потом снова был провал -- и, когда Тэн пришел в себя, он был жив и свободен, далеко от того лотка и вообще от хлеботорговых рядов. Должно быть, Тэново умение просачиваться сквозь толпу тоже хранилось совсем в ином месте, чем рассудок -- и сработало само собой. А может, торговец по здравом размышлении решил глазам своим не поверить. Или еще что. Челюсти Коротышки тем временем успели завершить жевательные движения. Вкуса он, правда, так и не ощутил. Отчего-то вдруг ему вспомнился полузачерствевший кусок лепешки с изюмом -- и небольшой зверек, на чьих когтях, вспыхнувших лунным светом, вдруг словно качнулся, повиснув неустойчиво, мир. Ерунда кошачья. Потом как-то вдруг оказалось, что удлинившиеся тени говорят о близости вечера -- а Коротышка Тэн стоит перед Самаем. ...Самай-Не-Замай сейчас был поистине великолепен. Он если и не чувствовал себя высокородным таром, то, во всяком случае, выглядел как таковой. Он столь роскошно выглядел, что узри это кто-нибудь из высокопоставленных членов гильдии -- очень даже могло Самаю не поздоровиться: тут были свои правила. Коротышка же вообще полноправным гильдиером еще не был; кроме того, пребывал у Самая в неоплатном (как оба они полагали) долгу. -- Плохо работаешь, малыш, -- соизволил заметить т а р Самай. -- Ну, ничего: день большой, еще наверстаешь... Надо сказать, мешочек с Тэновым заработком тянул довольно-таки изрядно, где-то со связку мелкого серебра: иным и за полнедели столько не добыть. Руки Коротышки, выходит, потрудились лучше, чем сам Коротышка смог бы. Б л а г о р о ж д е н н ы й Самай своему должнику из этого заработка не соизволил даже с полсвязки медью выделить. Вообще ни единой монетки не отстегнул. От такого хамства рассудок Тэна словно пробудился на некоторое время. Разумеется, это вовсе не доказывает, что в тот момент Тэновы мозги вернулись-таки на место по-настоящему. Скорее уж наоборот, потому как додумался он единственно до мысли, что не будь рядом с Самаем трех его бугаев (уже не дружки -- свита; ну, как же тару да без свиты!), он бы мог ему и в рыло дать. Ничего, что Самай постарше и посильнее. Ведь не намного, года на четыре. А Тэн, как он сам о себе знал, все-таки парень быстрый и ловкий... По счастью, бугаи рядом с Самаем были, потому Коротышка в этих своих раздумьях далеко не зашел. К тому же хотя Детеныш Зу, обычно входивший в Самаеву свиту, сейчас куда-то делся, Деточка пребывал на месте. А он ростом и телосложением походил на Детеныша в точности, то есть ему кулаком до рыла Тэн мог дотянуться, лишь встав на цыпочки или подпрыгнув. ...И вот -- он здесь. В башенной галерее замка Дирби. Точнее -- отнюдь не "в". Снаружи, прильнув к зубцу парапета, стоя ногами на Единый весть чем (что-то вроде карниза тут есть, по счастью, но -- о-о-очень узкого) и Единый весть за что цепляясь пальцами рук, пальцами ног, только что не ягодицами. И мало радости, что привалившийся ко внутренней стороне парапетного зубца стражник (что ему здесь нужно, на ночь-то глядя?!) явно не по Коротышкину душу сюда пожаловал и вообще знать не знает, что есть -- пока что! -- на свете такой Коротышка Тэн... 3 "Давным-давно...". Сумрак уже вывесил в воздухе плащ из паутины, но светильник возжигать не хотелось. "...Давным-давно, когда...". Маллин стоял перед кроватью на коленях, упираясь в перину локтями, и, разумеется, увязая в ней чуть ли не до плеч, -- столь она мягка. Войди сейчас кто в его опочивальню -- ненаследному принцу пришлось бы выискивать причины, по которым он читает в такой позе. Ему-таки трудно было бы это объяснить. Уж так настроение настигло. Впрочем -- куда более неприятным получилось бы объяснение, ЧТО он читает. Хорошо, что никто не войдет. "...Давным-давно, когда повелитель Бездны Муки еще не был низвергнут, а Ушедшие еще не ушли и потому звались собственным именем "эльфы" -- в горах, что на Севере, было маленькое королевство, именуемое Митрим. Известно, что три рода эльфов создал Единый. Первый был призван Священным и обрел свой дом в Благословенных землях, а затем волей Повелителя Бездны вернулся вновь в этот мир, но с проклятьем на челе. Второй предпочел остаться в знакомых им лесах и долинах. Третий же род двинулся в путь вслед за первым, но, пройдя большую часть пути, остановился по дороге и сделал привал около долины. Леса там были древни и изобильны. Горы, окружающие долину со всех сторон, высоки и неприступны. И сказали эльфы третьего рода, которых потом стали называть эльфами Митрима: "Вот наша Благословенная земля"; и остались жить там. ВПРОЧЕМ, О РОДАХ УШЕДШИХ И ИХ РАЗДЕЛЕНИИ СУЩЕСТВУЕТ МНОГО ГИПОТЕЗ. НЕ БУДЕМ СЕЙЧАС ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ НА НИХ. (Это был комментарий на полях) ...Рассказывают, что когда каждый из эльфийских домов получал благословение одного из Священных, остановил на эльфах Митрима свой выбор Ирмо Грезовидец и наградил их тремя дарами. Первым сокрыл он от людских глаз единственный проход по пещерам и горным долинам, что вел в Митрим, накрыв его входные ворота магической завесой. Ставя ее, сказал Грезовидец: "Пока не сумеет войти внутрь Зачарованной долины существо, исполненное Зла, не будет она видима ни для кого чужого". И если подходил к проходу в долину эльф или человек, ищущий Митрим, то не видел он ни врата, ни эльфов, охранявших их, но слышал голос: "Кто ты, путник? Что ищешь ты в Зачарованных землях?". И если ложью отвечал он, то забывал дорогу навсегда и никогда более не мог найти заколдованный проход через скалы. Вторым даром была способность эльфов Митрима видеть чудесные сны наяву. Иные в тех снах обретали второе зрение, что позволяет постигать суть вещей сквозь их внешнюю форму; иные могли прозревать будущее. О третьем же даре так сказал Грезовидец: "Когда не останется для вас места на земле, уйдете вы в сон и в этом сне будете идти по Реке Времени". Прекрасна была жизнь эльфов Митрима и мало знали они о том, что творится за пределами зачарованной долины. В чистоте своей были они неподвластны даже козням Врага. Погруженные в свои сны, жили они безмятежно, пока не пришли к ним посланцы из числа эльфов, вернувшихся из Благословенных земель, и не поведали о том знании, что обрели у Священных, и о том кровавом долге, что привел их обратно. Предводитель посланцев, именем Фелак-гунду, стройный умом и обликом, был так потрясен красотой королевы Митрима, что преподнес ей в подарок магическую лютню из истинного Серебра и горного хрусталя и сказал ей: "Что, если нам объединить две славных эльфийских ветви в царственном браке?". Но так ответила ему королева, хотя тоже была поражена его красотой: "С тех пор, как умер король наш Тинве, было эльфам нашей земли видение, что следующим королем Митрима будет Король Последний, и смерть его будет страшна для любого эльфа. Не хотела бы я, чтобы кто-то брал на себя эту тяжкую ношу". Тогда совершили они обряд Братской Привязанности, и Фелак-гунду покинул пределы Митрима. С тех пор много других эльфов приходило в Митрим, ибо благословенным домом был он посреди бушующего моря войны. Однажды пришел в Митрим и эльф, которого потом назвали Темным. Мощь древнего знания и следы древних страданий равно отпечатались на его лице. Сказал он, что намерен выковать Великий Меч, и ведомо ему, что среди эльфов Митрима присутствует тот, кто, взявшись за этот меч, обретет Великую Судьбу. Немало юных эльфийских воинов собралось пред ним. Долго ковал он клинок, а когда закончил, положил его на камень и пророчил так: "Великим воином станет коснувшийся этого меча. Не одно поколение будет складывать о нем песни. Обретет он величие и славу на крови и костях бесчисленного множества врагов, что сразит это благородное оружие". Многие из собравшихся подходили, дабы коснуться меча, но словно бы отворачивался клинок, и указал он лишь на того, чье имя было Маллин -- Лист-Песня. Тот юный воин был строен станом, отважен духом и принадлежал к королевской семье. День, когда выковали меч, был днем его помолвки. Зная об этом, сказал также Темный Эльф: "Не дарят клинки, если не хотят принести этим беду, но не имеет цены это благородное оружие -- ни в золоте, ни в драгоценных камнях. Отдаю я сей клинок в праздник помолвки, и долг будет уплатой". ...И в Священной роще, под звездами, принесли они друг другу клятву вечной верности, обещая любить друга друга до тех пор, пока смерть не разлучит их. Вскоре после того пришли в Митрим гонцы от одного из племен лесных эльфов, приглашая митримских на праздник Солнцестояния. Многие отправились туда по разным тропинкам, и был среди них Маллин. Известно, однако, что никогда не приходит беда с той стороны, с которой ее ждут, и тогда, когда ее ждут. Внезапно разверзлась земля у них под ногами и попали они в засаду злобных гоблинов. Геройски выхватил Маллин подаренный клинок, но, по некоей странности, на мгновение задержался меч в ножнах, и хватило этого мгновения, чтобы облепили их злобные гоблины, как лесные муравьи капли медового нектара. Потому, хотя сражался Маллин достойно, навалились на него с крюками, рогатинами и сетями и, оглушив и опутав, поволокли в лагерь. Так же были взяты в плен две эльфийские девушки, имена которых это предание не сохранило. Ощупывая его вместе с другими, говорили злобные гоблины: "Вот мягкие волосы! Вот нежный стан! Вот хорошее тело! Воистину, велико будет наслаждение!". И заковали его в железные кандалы так, что не мог он ни встать с колен, ни поднять голову. Увидев же меч его, так говорили они: "Вот хорошая сталь! Вот много крови прольет! Знаем, кому подарить". Раскалили гоблины свои клещи, тиски и щипцы и принялись бегать вокруг, устрашая и крича: "Все рассказывайте!". Те же не отвечали им и лишь молились Светлой Владычице, прославляя ее имя песней. Темной была ночь, но еще темнее стала, когда опустился на скалы гигантский черный дракон. Ибо как раз настал тот момент, когда должны были гоблины платить дань Темному Властелину -- не золотом и железом, но живыми душами. Засуетились злобные гоблины вокруг него и крепко привязали Маллина к спине дракона, а девушек сунули дракону в когти. И понял Маллин, что не для простого допроса сотворено было это. Долго летел дракон -- прямо к сердцу гигантской горы, сделанной из черного волшебства и имевшей форму стальной пирамиды. То был сам Зев Бездны -- обиталище Нечистого. Не было видно начала этой пирамиде и не было видно конца ей. Зловещие крюки торчали из ее стен, а между ними пробегали багровые сполохи. Видел Маллин, что торчат на этих зазубренных крючьях куски тел и душ, некоторые из коих еще живы, обреченные магией Темного Властелина на бесконечную пытку. И так сильна была их боль, что на время забылся Маллин и пришел в себя от грубого ощупывания. И возгласов: "Да и не девушка это вовсе!". Открыл он глаза и увидел над собой шатер, словно сотканный из темных энергий. И трон. И сидящего на нем, над головой которого тремя безумными зрачками ограненных камней сверкала корона. Не одна пара глаз была устремлена на Маллина, но не было среди них людских. Отражался и скалился в них кровавый отблеск пылающих демонов, что сгрудились вокруг Темного трона, ожидая, что когда насытится Владыка, то кинет и им -- кусочек растерзанной эльфийской души. И не было там света -- лишь багровые сполохи Огненных Демонов. И не было там звука -- лишь вой волков-оборотней, да стоны истязаемых душ. И не было там никаких иных чувств, кроме Ужаса и Власти". 4 Ранний вечер -- ранним вечером, но г о с т е в а я г а л е р е я должна быть хорошо освещена. ПО-НАСТОЯЩЕМУ хорошо. Так, чтобы стрелки, расположившиеся на галерее соседней башни, могли видеть любое движение г о с т я. А стрелки в страже тара Саэмона были из таких, что -- белку в глаз бьют... Правда, сам барон Дирби такими сравнениями не пользовался: он, имея лучшую в герцогстве охоту, понимал их бессмысленно-громоздкую красивость. Когда арбалетная стрела-болт поражает мелкого зверька... в особенности -- охотничий болт, с его четырьмя бритвенно отточенными лопастями широкого наконечника... Трудно на зверьке размером с белку в точности определить место, куда такая стрела попадает. По правде говоря, создается полное впечатление, будто она попадает абсолютно во все. Как бы там ни было, даже т р е т и й "гость" -- заметно крупнее белки. И освещены они, все т р о е, должным образом. Укрепленные в стояках факелы горят ярко, ровным бестеневым пламенем; и поворотные петли тайных люков в стенах и полых колоннах галереи, конечно, смазаны, чтоб люки эти в любой миг могли бесшумно распахнуться, стальными струями пропуская поток латников ближней стражи -- не одни только стрелки заняли "исходные рубежи", нет, не одни... Да уж. Неизвестно, как там в иных владениях (то есть именно что известно! Разве что в Сэрогайи... Ладно) -- но в замке Дирби стражники достойны звания Служителей. Тут, однако, тар Саэмон с неудовольствием заметил, что в т о р о й из посетителей довольно-таки безразличным, даже пренебрежительным взглядом скользнул именно по колоннам со скрытыми люками, а также по декоративным (допустим) отдушинам, настенным коврам и узорам мозаики. Надо думать, случайно; но барон вспомнил обстоятельство их, посетителей, появления -- и настроение у него разом испортилось. Голосом, высушенным до хруста, барон Дирби осведомился, с кем именно он и м е е т б е с ч е с т ь е разговаривать. Вообще говоря, одно то, что "гости" еще не представились, было таким непорядком, за который убивают; но это и сейчас сделать не поздно. Ответил, разумеется, первый "гость" -- и барону поспешно пришлось делать вид, что ответа ("Да, да, разрешите представиться -- перворазрядный подонок, полупрофессиональный убийца, маньяк, садист, растлитель малолетних преступников, чудовище коварства и подлости и еще четырнадцать страниц подобных титулов опускаю") не было и в помине. Иначе немедленно пришлось бы делать то, ч т о с д е л а т ь н е п о з д н о -- и навсегда осталась бы неразгаданной цель прихода посетителей, а так же способ, благодаря которому им удалось проникнуть к самому в х о д у. Не говоря уж о том, что вообще могло не получиться. Имелось такое предчувствие, да... Все это было явственными признаками: Мир -- на изломе. На пути к излому, во всяком случае. В прежнем Мире барон Дирби -- прежний -- вряд ли стал бы колебаться. Сразу поступил бы, как должно; или хоть постарался бы так поступить. Оформленности эти мысли не достигли: просто тар Саэмон ощутил некое стеснение в рассудке. Конечно же, он вскоре нашел, как его себе объяснить. Тем более, что "гость", представившись убийственно-самоубийственным способом, отнюдь не умолк. Наоборот. О, наоборот!!! - - - - - Стражнику, как теперь понял Коротышка, должно быть хорошо видно бароновых собеседников -- и Коротышке, разумеется, их тоже было хорошо видно. Напротив, для них стрелковая галерея должна была оказаться совершенно неразличимой -- и Тэн очень надеялся, что он неразличим тоже, даром что притаился он не за парапетным зубцом, как страж-стрелок, а на его лицевой стороне. Правда, был один крайне неприятный момент в самом начале разговора. Стоявший позади... Ну, пожалуй, тоже собеседник -- тот, что все время молчал, -- вдруг как-то э т а к покосился в сторону Тэна со стражником, невидимых... Лишь единожды; но -- взгляд, словно метательный нож, бросил. Нет, даже не так: Тэн вдруг ощутил, что ему мучительно, просто-таки невыразимо стыдно за свою невидимость, бесшумность и вообще весь уровень воровской сноровки разом. Стражник за его спиной, тоже пробитый этим взглядом насквозь, смущенно завозился, звякнул о парапет чем-то железным и остро запах потом, опять же от испуга и смущения -- не перед Коротышкой, понятно. М-да. Коротышка вдруг обнаружил, что ему слышно каждое слово -- и, видимо, он давно прислушивается к тому, что говорит спутник этого, в з г л я н у в ш е г о... спутник, надо сказать, совершенно неописуемый... И вот тут-то Коротышке стало абсолютно, на всю дюжину, ясно: он рехнулся. Не неописуемый (то есть неописуемый, может, тоже рехнулся) -- а он, Коротышка Тэн. Потому что не могут же в самом деле какие-то ублюдки -- пусть и более описуемо выглядящие -- явиться в замок к владетельному лорду и вот так, с первых слов, предложить ему власть над герцогством, Миром, "а также столько превеликих превеликих мерзостей Порядка ради, сколько душе вашей, тар, будет благоугодно". - - - - - -- И все? -- холодно осведомился барон. Он покамест решил отнестись к сказанному именно так: с холодной иронией. Разумеется, где-то в глубине сознания уже вызрела чеканная формулировка, достойная того, чтобы быть публично произнесенной на "суде равных": он, верный подданный Великого Герцога, не допустит, чтобы святая цель Порядка была бы достигнута такими грязными средствами. Он найдет способ понять, чьи грязные происки стремятся дискредитировать его заветную идею. И тогда... -- ...Нет, не все, -- прегнусным голосом заметил маньяк, садист и прочее на четырнадцать опущенных страниц. -- Где ж это видано, чтобы все? Прежде всего, ваша милость, надо оговорить сумму вознаграждения. Так. Ну наконец. Наконец-то он заговорил о деньгах. -- Сколько? -- теперь тар Саэмон позволил иронии взять верх над холодностью тона. -- Сотни хватит? "Сотня", то есть сто связок монет -- понятно, золотых, только о золоте в таких случаях может идти речь -- это много. Это по-настоящему много. Великого Герцога за такие деньги убить, разумеется, нельзя -- нельзя вообще ни за какие! -- а вот какого-нибудь захудалого барона, пожалуй, можно попробовать. Может, даже и не захудалого -- если умело потратить эти связки. Такого, как тар Дирби -- нельзя. Не получится. И за много большую сумму тоже нельзя. Ну просто нельзя -- и все, как невозможно плевком выбить из седла умелого ристалищного бойца (а хоть бы и неумелого!). Все равно, сто связок -- это большие деньги. Весьма. -- Сотня?! -- если бы носителя четырнадцатистраничного титула (по какой-то причине барон уже знал, что зовут того "Хардыд", хотя это имя -- титул? -- кажется, в разговоре не прозвучало, не было названо) можно было заподозрить в искренности проявления чувств, то именно сейчас в его голосе звучало бы неподдельное возмущение. -- Ну, вы нас низко цените, достопочтенный тар... "Сотня", ха! Это надо же -- "сотня"! Пятьдесят -- и ни единым грошиком меньше, да!!! -- Пятьдесят? -- озадаченно произнес Саэмон Дирби, забывая пустить в голос и иронию, и холодность. -- Ну, можно сорок, -- уступчиво согласился Хардыд и тут же еще сбавил. -- Ладно, тридцать пять... За тридцать пять связок золотом разве что мелковладетельного дворянина можно попытаться убрать, да и то без уверенности в успехе. -- Тридцать пять?! -- переспросил барон, начиная догадываться, что он, видимо, чего-то не понимает. Хардыд в досаде хлопнул себя по ляжкам (снопом взметнулись искры и, кажется, даже запахло серой, но эффект пропал даром: барон был слишком озадачен, чтобы это оценить): -- Ну, ваше лордство, вы мертвого уговорите! Так и быть -- за семь сделаем, только уж не меньше, право слово! Надо было кончать этот выходящий из-под контроля разговор -- и тар Саэмон, лорд Дирби, из последних сил ухватив холодную иронию за самый кончик хвоста с трудом втащил ее, упирающуюся, в звучание своего голоса: -- Допустим. Итак, семь... -- Пять, -- быстро поправился Хардыд, и ирония, отчаянно брыкнувшись, вырвалась, покинув барона Дирби окончательно. -- Значит, пять, -- с тихим бешенством произнес барон, -- ... "Связок" и "золотом" он добавить уже не успел. -- Монет, -- сказал Хардыд. -- Медных, -- неожиданно для всех уточнил его молчаливый спутник -- и это был первый (как вскоре выяснилось, и единственный) раз, когда он заговорил за все время встречи. Хардыд посмотрел на него, как на неожиданно сказавшую умное слово статую, но барона их отношения сейчас вовсе не интересовали; барон, буквально клокоча от ярости, уже разомкнул было губы, чтобы позвать стражников. Именно в этот момент огромный кот на Хардыдовом плече, вздыбив шерсть, зашипел с какой-то совершенно запредельной жутью, а молчаливый посетитель неуловимо плавным движением крест-накрест положил руки на эфесы двух вдруг обозначившихся под его хламидой мечей -- и как-то само собой стало ясно, что стражников звать не стоит. - - - - - На миг Тэн перестал следить за происходящим, потому что страж-стрелок вдруг припал к бойнице, излаживая арбалет к выстрелу -- и Коротышка затаил дыхание, поскольку стрелять тому выходило совсем уж поверх его головы, вплотную к макушке. Но выстрела все не было, а потом арбалетное ложе чуть слышно скользнуло по камню назад, отодвигаясь. Очевидно, за это время что-то произошло, так как речь н е о п и с у е м о г о полностью утратила понимаемость, зато тон ее -- тут Коротышка был, пожалуй, более сведущ, чем обитатели замка -- вдруг стал неотличим от интонаций торговки семечками, уличенной в обсчете: ай, ай, какой нетерпеливый и недоверчивый молодой человек; а главное -- как же это можно, что такой довольно-таки начитанный, во всяком случае, грамотный молодой человек и не понял сразу, кто к нему пришел; ведь, общаясь с профессором, вы же не требуете, чтобы он прямо-таки в вашем присутствии доказал теорему Ферма; и если вы-таки действительно хотите, чтоб в стране воцарилось то, что вы считаете Порядком, хотя некоторые могут быть другого мнения, то вам не следует пытаться так старательно имитировать абхазского долгожителя и ждать, пока все это когда-нибудь случится естественным путем. А здесь мы-таки приносим ваш Порядок на блюдечке, правда, без голубой каемочки, но все-таки все, что вам надо будет сделать -- это оказаться в нужное время в нужном месте и пойти на условия этой коварной сделки. Конечно, я понимаю, и вы понимаете и даже спрятавшийся во-он там, не буду показывать пальцем где, любопытный юноша тоже понимает, что это подлый заговор, и мы вас, разумеется, обманем, но, впрочем, торг уместен; можете даже четыре монеты нам заплатить; нет, пожалуй, лучше все-таки три; вы нам -- три, а мы вам -- пять...; самое же главное -- что лично вы рискуете ну прямо-таки ничем и никак: кто поверит, что тро... гм... двое ублюдков наняли за пять медных монет достопочтенного лорда (или же вы, тар, полагаете, что это вы нас наняли? За эти жалкие, тьфу, ничтожные, ломаные медяки?!), чтобы он за три месяца поручил им с целью истребить Великого Герцога со всеми чадами его и домочадцами, поуменьшить власть служителей Единого и ввести поклонение Злу под вот таким логотипом; а в благодарность вышеупомянутые ублюдки торжественно обязались предать его, лорда Дирби, при первом удобном случае -- да, да, именно так мы и сделаем, можем и расписку дать... И вообще, ваше лордство -- на пару с кем-то нести в гору тяжелый груз можно по-разному, в том числе и вот каким способом: один тащит, а другой -- идет сзади и пыхтит. Собственно, отчего бы благородному владетелю и не попыхтеть немного, тем более -- для великой цели... Коротышка зажмурился, встряхнул головой -- ничего не изменилось. Собственно, мог бы этого и не делать: уши ведь не зажмуришь, а именно слух сейчас свидетельствовал Тэну о том, что Тэн необратимо помешался. Потому что В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ так говорить с бароном нельзя -- значит, и не говорят так. В другой обстановке Коротышка бы сейчас преисполнился глубокой скорби о себе и своем погибшем рассудке -- но этим трудно заниматься, когда висишь на каменном зубце, почти касаясь макушкой стражника. Все же Тэну вдруг подумалось, что сейчас вдруг морок развеется -- и... И -- что? И окажется он стоящим на помосте, безнадежно и мучительно стараясь вспомнить эшафотную фразу похлеще... А из зрительных рядов никто не спешит подать Баррогу знак, и вообще, кажется, его там, среди зрителей, нет -- парнишки Тэнова возраста, в неуместно ярком одеянии... Тэн вздрогнул -- и едва не сорвался вниз. Не с эшафота. С башенного зубца. ...А может, и не так. Может, он все еще не вынырнул из мутных глубин горячечной хвори -- и сейчас брат Аглеспи... Как всегда, вспомнив брата Аглеспи, Коротышка ощутил что-то вроде смущенного неудобства -- а ощущать такое, повиснувши на каменном зубце башни, ой как тяжело. Тяжело и опасно. И -- сгинула, развеялась иллюзия. ...Или же морок начался в тот миг, когда мир, дрогнув, качнулся на острие когтей... Взгляд. На сей раз подобный не метательному ножу, а ледяному ожогу. Вспышка. Средоточие безмерной черноты. Ничто. Все. Через межбашенное пространство -- глаза в глаза, глаза в душу -- смотрел на него кот. 5 "...Стали они сначала допрашивать тех девушек, что вместе с Маллином были захвачены в плен. Снова стали задавать им те же вопросы, что задавали прежде в лагере гоблинов. И снова лишь эльфийские песни, прославляющие Звездную Владычицу, были им ответом, и такова была сила тех песен-молитв, что ни один из злобных слуг Нечистого не мог приблизиться к ним с орудиями пытки. Тогда кто-то из демонов положил на них свой тяжелый взгляд, но все равно продолжали они петь. Приказал Повелитель Бездны вырвать им языки, запечатав рот Тяжелым Заклятьем, однако и после этого продолжали они молиться -- уже не речью, но сердцем, пока не оставили их силы. Сказал кто-то из слуг Повелителя: "Видно, нет у этих пленниц иного назначения, кроме прямого". Приказали отдать их гоблинам -- по одной на когорту, но ни единый из гоблинов не успел прикоснуться к ним. Когда схватили первую, вытащила она кинжал из-за пояса у одного из стражников и заколола себя. Тогда один из начальников над гоблинами, сняв пояс с оружием, обхватил другую и понес в свое жилище на верхушке башни. Она же, собравши последние силы и обхватив того гоблина столь же крепко, как держал он ее, бросилась вниз со стены, и вместе рухнули они в огненное море. Видел все это Маллин, но, скованный Тяжелым Заклятьем, не мог произнести ни слова, и горько было ему, что не умер он раньше них. Наконец, один из огненных демонов, выпустив из руки пламенеющий бич, стал задавать ему все те же вопросы, но и ему молчание было ответом. Сказал кто-то из демонов: "Что стало с теми, кого приволокли сюда вместе с тобой, эльф?! Худшая участь ждет тебя, если не раскроешь душу перед нашим Повелителем". Так глумились над ним прислужники Нечистого, подвергая его мучениям и пыткам. Но как ни стремились они заставить говорить эльфийского пленника, тверд был Маллин в своей вере, хотя каждая из ран болела тысячекратно. Снова и снова поднимали демоны свои бичи, но вдруг раздались слова, повелевающие им остановиться. Тут выступил из Тьмы демон, отличный обликом от порождений Нечистого, и сказал: "Нет здесь желающих тебя унизить. Ибо давно встретил бы ты мученическую смерть, если б был обречен на нее, так как не ведаем мы разницы между эльфийками и эльфами. Давно взяли бы твою душу, если б того хотели. Но видим мы, что отличен ты от многих иных, попадавших ранее к нам в руки. И воспримешь наши слова". Сказал Повелитель Бездны: "Темным Властелином этого мира называют меня, и это так. Всякая душа принадлежит мне или будет принадлежать". Ответил Демон: "Веришь -- не всякая. Стоит сейчас перед тобой тот, чью душу получу я. Так говорю -- Не тебе, а мне принадлежит его душа. Даже если каждая кость его будет сломана, не будет он сломлен. Даже если будет он убит, не будет он побежден". Сказал Повелитель Бездны: "Повелителем Зла называют меня, и это так. Демоны и драконы повинуются мне, взгляд мой дарует смертельный ужас". Ответил Демон: "Посмотри мне в глаза -- и увидишь Зло изначальное". И сделав два шага, стал позади Трона, хотя все заметили, как дрогнул при этих словах Повелитель Бездны Мук, дрогнул и приподнялся, будто готовясь уступить Демону тронное место. Вопросил Повелитель Бездны: "Не видел я прежде столь странных эльфов, откуда они такие? Ведомы мне эльфы Высокие, что пришли из Благословенных земель, ведомы эльфы Зеленые, обитающие в лесах и долинах. Этих вижу впервые". Ответили ему: "Это эльфы Митрима". Сказал Повелитель тогда своим прислужникам: "Впредь таких эльфов не берите больше в плен, ибо нет нам от них проку". Сказал так Повелитель Зла: "Не буду я спрашивать о том, сколько воинов может выставить Митрим в грядущей битве, и каковы ваши планы, и где сильные и слабые места в обороне гор, ибо это я знаю и так, а по доброй воле ты мне не ответишь". "Не ответит он и по злой, как бы велики ни были пытки", -- молвил Демон, стоя позади трона. Обращаясь же к Маллину, сказал он так: "Вижу, что долго жил ваш народ, не зная о том, что происходит за стенами вашей долины. Пеленой застлали вам глаза те, кого вы называете Священными. Закрыли они вам дорогу в Благословенные земли, оставив вас на произвол судьбы в этом жестоком мире". Рек тогда Повелитель Бездны, роняя слюну лукавства: "Не таков я, как вы обо мне говорите. Хотел я дать истинную свободу детям этого мира, открыв им двери к тому знанию, которое скрыли от них Священные, дабы видели вы тот огонь, из которого был мир сотворен. Лучший из учеников моих воплотил замысел в Камнях Власти, но увы! Назвали Священные меня Врагом Мира и в наказание изгнали из Благословенных земель". Так говорил Темный Властелин, роняя притворные слезы: "Не Железную Цитадель видишь ты пред собой, но прибежище изгнанника. Прежде, до заточения моего, любил я горные ягоды. До сих пор во рту у меня их вкус и ощущение крупных плодов на моих ладонях. Но разве могу я снова сорвать такие плоды? Силы Благословенных земель и прислужники их здесь отказывают мне в этом". Но поднявшись с колен, насколько мог, и возвысив голос, так отвечал ему Маллин: "Проклятие на твоих руках, и на твоем языке вкус проклятия. Вспомни о Священных камнях, чье прикосновение оставило на тебе эти раны, и о том, кого убил ты, чтобы завладеть ими. Темной гордыней отравил ты, Повелитель Бездны, сердца обитателей Благословенных земель, вдохновив лучшего из их мастеров на создание Камней, чей свет не должен был уступать сиянию созданных богами нерукотворных светил. И в своей слепой жажде сравняться с богами открыли они не двери, ведущие к тайному знанию, а лазейку, через которую ты, Нечистый, проник в этот мир, затемнив его паутиной лжи и обмана...". ВО УКРЕПЛЕНИЕ НЕТВЕРДЫХ ДУШ ЗАМЕТИМ: В ТУ ДАВНЮЮ ПОРУ МНОГИЕ ИЗ ПЛЕМЕН ЛЮДЕЙ И УШЕДШИХ ПО СЛЕПОТЕ СВОЕЙ ИСПОВЕДОВАЛИ ПАГУБНУЮ ЕРЕСЬ МНОГОБОЖИЯ (таков был комментарий на полях). "...Обманом заставил ты создать Камни Власти, ибо сам не способен создать что-либо. И ныне, хоть и украшают они твой венец, не можешь ты водрузить корону себе на голову, и бесплотный дух таскает ее за тобой. Но так силен был огонь ярости, что даже ты, Нечистый, не избежал проклятья, и от того ныне глаза твои не выносят света, а на руках твоих язвы. Ведай же, что был убитый тобой король Финвей единокровным братом короля нашего, и отправляясь в Благословенные земли, подарил он ему магический кристалл, дабы мог каждый из братьев видеть и чувствовать то, что происходит с другими. И когда яд твоей нечистоты поразил его кровь, так велико было горе, что умер и наш король Тинве. Но перед тем, как присоединиться к брату своему в Вечных Чертогах, собрал он в своих покоях эльфов королевской крови и открыл им твои происки, Враг". Еще так говорил Маллин: "Мир, говоришь, ты несешь? Ложь твоя запятнала народ наш братоубийством, ибо в желании отомстить тебе многие уподобились тебе. И не меньше крови на руках тех, кто давал клятву возмездия, а первые капли той крови -- капли крови их братьев, что пытались удержать их, не дав корабли. И вторые капли крови, смешанные со льдом -- капли крови братьев наших из Второго рода, брошенных во льдах ради радости свершить возмездие в одиночку. А третьи капли крови -- кровь его собственного рода, что истреблен был без остатка, когда бросил Создавший камни, в гневе и ярости потеряв рассудок, свое малое войско на неисчислимые полчища Тьмы. Проклятие Сил пало на тех, кто посчитал себя равными им, воспротивившись божественной воле. И потому, хоть многие пытались снова достичь Благословенных земель, никто не вернулся туда иным путем, кроме как через чертоги Намо". Продолжил Повелитель Зла: "Коли вижу я в тебе не врага, а собеседника, то можешь ты сначала спросить меня о том, о чем хочешь. Как ни сложен был бы вопрос, все равно, получишь ответ. А затем я, или кто еще из моей свиты, зададим вопрос тебе". Долгим ли был тот разговор, не ведомо, ибо вечностью казался он для Маллина. Слова Повелителя сплетались в липкую и зловонную паутину, что готова была спеленать не тело, но душу. Но воистину сказано: "Тот, в чьем сердце нет Тьмы, не впустит ее в себя"... (ДАЛЕЕ В РУКОПИСИ СЛЕДОВАЛО ПОДРОБНОЕ, НА ДВЕ ГЛАВЫ, ОПИСАНИЕ ЭЛЬФИЙСКОГО ПРАЗДНИКА, КАКОВОЙ ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ПРОВОДИЛСЯ В МИТРИМЕ: ВЕДЬ НЕ ПРИШЛА ЕЩЕ ТУДА ЗЛАЯ ВЕСТЬ. ЭТИ СТРАНИЦЫ МАЛЛИН ПРОПУСТИЛ). "...Прибегнул тогда Повелитель Тьмы к своей темной магии, что смущала умы и растлевала сердца. Но, как стрелы от Серебряной брони, отскакивали заклятья от него, ибо тот, чье сердце лишено тьмы, воистину неуязвим для любых ее проявлений. Ясно видел над своей головой Маллин звездное небо Митрима. И ясным мечом истинной веры и древнего знания рубил он липкие путы. Сделав вид, что устал, сказал Повелитель Бездны: "Будь моим не пленником, но гостем. Раздели с нами трапезу, отдохни на мягкой постели у живого очага. А хочешь -- смотри на звезды. Хорошо они отсюда видны". Тут принесли Прислужники Тьмы различные яства, многие из которых имели вид эльфийских. Но отказался Маллин вкусить пищу с врагами. И лежа во тьме подземелий, сквозь мрак ночи видел он над своей головой ясное звездное небо Митрима. В то же время вышли митримские эльфы под звезды гадать о том, что случилось с теми, кто, покинув горы, отправился на лесное празднество. И увидели, что все небо затянуто темными тучами и багровыми сполохами, и лишь три маленьких звездочки видны на небосклоне. Каждая из них мерцала, словно пламя готовой погаснуть свечи. Затем две из них погасли, а одна, хоть и мерцала, но разгорелась. "Видишь, -- сказал тем временем Демон, -- и слово не берет его". "Сам себя он возьмет, -- сказал Повелитель Зла. -- Буду провожать его утром, оставлю на видном месте кинжал. Если вздумает он покончить с собой, бесконечно будет его душа служить мне, ибо вернее живых бывают мертвые слуги. Если вздумает он убить меня, выпустив свой гнев -- на него этот гнев и обратится, и в первой шеренге, в обличии князя гоблинов, пойдет он убивать бывших товарищей своих и убьет их изрядно". Наутро вновь предстал Маллин перед троном Темного Властелина. Поднял Нечистый на него свой тяжелый взгляд, и увидел в нем Маллин всю ту бездну Тьмы, что по воле Повелителя проливалась в этот мир, взрастая в эльфах и людях. Давно уже многие из них вовсю умножают Зло, хотя и думают, что борются с ним. И в злобе и страдании крепнет сила Повелителя Бездны. А когда опустил он взгляд, то увидел кинжал со змеистым лезвием, что лежал около трона. Многое слышал Маллин о том, какими отпускает Темный Властелин тех, кто провел ночь в его цитадели, и уже протянул руку с тем, чтобы вонзить кинжал в свое сердце, и пока кровь будет струиться на черный камень пола, проклясть Темного Властелина силой предсмертного проклятья -- но переменил свое намерение. Понял он, что никто, кроме него, не проник так глубоко не столько в Темную Цитадель, сколько в планы и замыслы ее Властелина. Сказал Демон: "И эту ловушку он обошел". Ответил Повелитель Бездны: "Пусть уходит. Все равно несет он мое проклятье. Хоть и не оставило на нем следов раскаленное железо, которым клеймят мои слуги пленников, жить ему с клеймом Тьмы. Кто поверит, что ушел он живым и неизмененным?" Что-то говорил Темный Властелин еще, но не слышал Маллин этих слов, не отдал приветствия, а шел к выходу, и ни одно из созданий Нечистого не преградило ему пути. Так же не слышал он, как в гневе и ярости скрежетал зубами Нечистый. Как стрела, бередящая рану, как проклятие Камней, колола и жгла Повелителя Бездны мысль о Митриме, когда смотрел он с высоты своей железной крепости на ярко светящиеся под солнцем эльфийские горы и думал свои черные думы...". Какие то были думы, осталось неведомым. Куда-то исчезли Демон, Темный Властелин со своими темными мыслями, даже эльф Маллин куда-то исчез. А принц Маллин, как могло показаться слугам, войди они в опочивальню, читал сейчас книгу, стоя на коленях перед ложем и упираясь в перину локтями. Он не опирался локтями -- лежал грудью, уронив голову щекой на атлас покрывала. И давно прогорела свеча ночника. Маллин -- спал. Он спал -- и одновременно шел по щебнистому горному склону, а в руках у него был огромный, выше его роста, меч со змеистой кромкой лезвия и змеящимися вдоль клинка древними рунами; меч он держал двуручно, как... Даже во сне он не сумел вспомнить -- как кто. И насыщенный пылью тугой ветер, прорвавшийся в ущелье со стороны дальних отрогов Железных гор, упруго толкал его в грудь, бессильный остановить; вдалеке, будто море, дробно колыхались волны одоспешенной конницы (конницы ли?), а впереди, много ближе к нему, идущему -- группка людей, напоминающих гоблины. Именно гоблины они напоминают, не гоблинов; похожи на тренажерные истуканы. Во главе же той группы... Два диковинного вида клинка поднял вертикально тот, кто во главе, будто салютуя. Но, не отдавая приветствия, шел к нему Маллин -- и длинный меч в его руках был невесомо-недвижен, как пламя свечи в час безветрия. 6 Сначала Тэн было подумал, что кот -- тот самый. Вздор, конечно. СОВСЕМ не похож. В два раза больше, и масть иная -- не сплошь черный. Просто, когда он взглянул вот э т а к... Взглянул и взглянул, не велика киса. Что на Тэна, кошки прежде никогда не смотрели?! Па-а-думаешь! Между прочим, только раз взглянул и тут же отвернулся. А вот Коротышка от него взгляд оторвать уже не мог. От него и от прочих. Свою воровскую совесть он успокоил тем, что основным делом прямо сейчас все равно заняться не может. Что ж ему -- у стражника арбалет украсть, что ли? Вот пусть Самай и попробует. Разохотился, понимаешь... Или пусть Детеныша пошлет. (Он-то пошлет...). А неописуемый как раз достал из своей неописуемой сумы огромный свиток какого-то странного пергамента -- впрочем, не более странного, чем все происходящее -- и развернул его перед бароном. Затем, держа пергаментный лист перед собой, отчего-то повернулся в сторону засевших на башне стрелков (то есть и Коротышки тоже) и, уж совсем непонятно почему -- в сторону колонн гостевой галереи. Надо думать, это и был "вот такой логотип". Тэн в своем кругу считался за грамотея и даже почти умел читать -- во всяком случае, половину ходовых рун он знал точно. Эти знаки более всего походили на утроенную руну из начала шестого десятка, определенного звучания не имеющую. А если совсем точно, то выглядели они вот так: МММ Ничего особенно Злого в их начертании Коротышка не углядел, но на всякий случай решил содрогнуться от ужаса. Мгновенье спустя снизу донеслись какие-то звуки -- и он содрогнулся повторно. Хотя, оказывается, зря: это снова не по Коротышкину душу явились. Трое всадников как бы крались (ну да: верхом-то! на подкованных конях!! по мощеному дворику!!!), во всяком случае -- не очень стремясь обнаруживать себя, пробирались вдоль башенной стены к стене внешней. И -- пробрались; исчезли в густой тени, а потом где-то там негромко (как говорится, и за сто шагов не услышишь) скрипнул створ потайных ворот. Вроде бы один из силуэтов был женский, но точнее Коротышка рассмотреть не смог. Да и не пытался, правда. По-настоящему опасным это для Тэна могло оказаться, если бы страж-стрелок перегнулся через ограждение полюбопытствовать, кто это такие. Но арбалетчик, видимо, и без того знал; он довольно-таки ехидно хмыкнул. А потом вдруг заторопился, уже совсем не пытаясь скрываться. И справа -- слева от Тэна на стрелковой галерее башни тоже заспешили, ругаясь, спотыкаясь и звеня. Очевидно, им был подан какой-то знак. То ли занять другую позицию, то ли -- что скорее -- просто убраться. Тэн, лишь на несколько мгновений отвлекшийся, снова глянул в направлении гостевой галереи. Так и есть: разговор уже был закончен. Барон, ясно видный в свете факелов (теперь было уже по-настоящему позднее время), оставался на галерее один. Неподвижно стоял, уставясь в стену и словно бы ожидая от нее совета. Или готовясь биться о нее головой. Тем временем по башенной галерее тяжеловесно пробежал последний из стражников. Коротышка все-таки выждал некоторое время. Потом медленно и осторожно сместил вес и, вдвинув свое тело в межзубцовое пространство, перехватился руками... Везло ему на рискованные положения. Именно когда он замер в предельно неловкой позе -- то есть он-то не собирался оставаться в ней дольше мгновения -- по переходу вновь зазвучали шаги. Шаги и голоса. Тэн обомлел. Он ничего не мог, то есть не мог быстро и бесшумно; менее всего мог вернуться назад, в свое прежнее убежище по ту сторону зубца. Так, наконец-то повиснув в полном смысле руны -- на пальцах, без опоры под ногами вовсе -- он, по крайней мере, был полувиден и бесшумен на всю дюжину. Может, в темноте и минуют его стражники. А это были не стражники. О, Враг! Коротышка чуть не сорвался. То есть он не знал систему здешних коридоров, но что никак не могли г о с т и к выходу идти таким путем, через внутреннюю башню -- это ведь ясно!! Ничего тебе не ясно, Тэн. -- ...А за барона не беспокойтесь. Я был младшим верховным жрецом Сета, я был посвященным Черного Круга, я был полосатым адептом восьмого ранга, я был верховным замполитом в армии Влада Дракова ... Дракулеску... Я, наконец, снялся минимум в трех дюжинах индийских фильмов в роли Главного Гада. Так что я очень хорошо вас понимаю. Барон будет Злым. Пауза. -- А? Да, политическим офицером в Темной Империи, Главным Привратником в Ските Крайнего Глотка я тоже побывал. ("С кем это он говорит?") Пауза. -- И не надо на таком глубоком уровне, мессир, а то вас не слышат. Пауза. -- А смысл? -- спросил вдруг незнакомый голос, и Тэн, трудно сказать -- как, но безошибочно понял: речь идет о той самой пятьдесят первой руне, повторенной троекратно. -- Сами найдут, не маленькие! -- сержантским тоном отрубил неописуемый. (Кому это он сказал и кто спросил его о смысле -- тем паче не ясно. Второй его спутник бесшумен -- о, как он бесшумен... Третий -- по-прежнему сидит на плече, однако он не говорящей породы). До всего этого, впрочем, Тэну нет дела. Дело Тэну есть только до своих склешненных от напряжения пальцев -- а они понемногу начинают разжиматься... Пауза. Как раз дойдя до Коротышки, неописуемый спотыкается и некоторое время выплясывает в тесноте прохода, каким-то чудом пятнадцать раз подряд не наступая на Тэновы руки. О, Белба, милость твоя... Во-ло-са-та-я. Прошли. -- А вам -- учиться еще надо, молодой человек! -- (злоехидный голос уже из-за поворота, уже не видны прошедшие), -- вам еще расти и расти! Кому это было сказано, опять-таки не ясно. Тэн смутно заподозрил, что не бесшумному. И не коту. ...Потом были дарованы минуты неимоверного блаженства, когда Тэн, наконец, перевалил свое звенящее от напряжения тело на каменный пол галереи, показавшийся в тот миг нежнее пуховой перины. (В жизни Коротышка на таких перинах не леживал; даже и на перьевом тюфяке). И память -- цепкая, воровская. О виденном и слышанном. "...Со всеми чадами его и домочадцами". Где-то вдалеке, по ту сторону замковых стен, в ночном лесу, кто-то звучно наступил на сухой... Да нет, пожалуй, не сук. Ствол. Совершенно неожиданно для себя Тэн, кривобочась, пробежал вдоль галереи, чтобы выглянуть с противоположной стороны башни. Вот уж глупость наиглупейшая: кто сказал, что за поворотом его не ж д у т? И с чего он взял, будто оттуда что-то увидит? А ведь не ждали. И увидел. Как раз с того угла башни открывался, призрачный в свете полной луны, редкоствольный лес по ту сторону замковых стен. И сквозь этот лес, тоже призрачные в лунном свете, сейчас шли прочь от замка четверо. Двоих Тэн узнал сразу, даже издали. А справа, ближе к неописуемому, шел еще НЕКТО. Не шел -- струился, перетекая, сквозясь то между стволов, то сквозь них. Уж он-то не от лунного света казался призрачным... На Коротышку вдруг повеяло такой морозной жутью, что он едва не заорал, позабыв, где он и зачем он здесь. Пока еще были силы, перевел взгляд на четвертого, что шел слева, рядом с бесшумным гостем. Еще того не легче. Этот был подобен ожившей статуе, причем не человеческой: если бы только рост великаний... Он тоже шел с к в о з ь лес, но -- так, как, к примеру, Деточка или Детеныш шли бы сквозь толпу, состоящую из Коротышек Тэнов. Отнюдь не струясь и не перетекая. Это под его ногой треснул ствол. Или под рукой, одной из четырех. Даже жуть имеет какую-то меру насыщения. Коротышка, как видно, за сегодня отбоялся свое. Вообще, день ему выпал -- другого такого не бывает. День и ночь. ...От ночи оставался еще значительный кусок, чтобы успеть пошарить по замку Дирби: вряд ли стража после ТАКОГО будет особо бдительна в смысле бережения от воров. Прямо-таки обязательно надо было пошарить: Самай, припиявившийся к Коротышке с этим проклятым долгом (а ведь как ни крути, Тэн долг признал, произнес положенную воровским законом формулу, стало быть -- нужно отдавать...), срок возврата покамест не назвал, сам ошарашенный, но -- назовет... А время -- оно как деньги в дырявом кармане: все меньше и меньше его... Коротышка Тэн, однако, во владении Дирби не задержался. Именно оттого, что времени -- все меньше и меньше. А долги он привык отдавать. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ ...А Каато о бароне Дирби сказал только одно: "Его телохранителям надлежало бы лучше маскироваться". XIII. НОЧЬ, КОГДА МИР РУХНУЛ 1 ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Тогда же, примерно в полумиле от замка Дирби (если точно -- 5042,7893613333... минилиг) мы наткнулись на умеренно массовое, но, во всяком случае, групповое разнополое единение. Конечно же, там, где и ожидалось: у подножья квази-друидического дерева. (Дерево за это время стало чуть более квази-друидическим: то есть количество Темных (квази) знаков увеличилось. И свежеизрезанная кора сочится слезами лакрицы). Обряд. Темный. По мнению участников. Они (многие) полностью убеждены, что флюиды Зла, трепеща, пронизывают мрак леса, устремляясь к этому месту. Пламя ритуального костра, действительно, трепещет. Красиво. Огонь -- красив; огонь всегда красив... Ладно. Знакомые все контуры! Тот, не совсем обычный, который имеет определенное отношение к нашему хорошему знакомому -- контуру по имени "Злой Барон" -- здесь. Как же без него. Без нее. Во главе. В центре. Частично перекрыта контуром, именуемым "герой турнира". После охоты, значит, недовкушался под сенью. Кстати, как это сочетается с его обязанностями стража-защитника? Ага, вот как: обязанности -- там, а он -- здесь. Впрочем, он спешит. Все здесь спешат. И почти все -- знакомы. Включая во-он тот контур, который лошадь. К счастью, он и ему подобные сейчас просто привязаны неподалеку. Судя по некоторым картинкам, так бывает не всегда. Что еще за... . А, это варварский архетип: " -- и прямо на медвежьей шкуре..." (да не водятся в горностепи медведи!). Конечно же, не снимая лосерогого шлема (все остальное -- снимая). Шлем, судя по информации, хранящейся на дальнем краешке десятой слева мысли, был заказан и изготовлен специально для таких мероприятий. На горностепные образцы, разумеется, похож меньше, чем лось на лошадь. Что там еще... Дикий вопль (разумеется, ментально-беззвучный) Хардыда. Извиваясь в объятиях удерживающего его Каато, двуслойных объятиях тролля да и созданном мной на всякий случай энергококоне, обладатель вопля бьется в приступе великолепно поставленной истерики: -- И это -- черная месса? ЭТО -- оргия?! ЭТО -- ОРГИЯ?! ЭТО -- поклонение Злу во всех формах и позах??!! Да если бы такое устроил Я -- меня бы разжаловали в странствующие рыцари!! Пустите, пустите меня к ним, я научу их родину любить!! - - - - - Чем "младший" Небесный Кот отличается от "старшего"? Если, к примеру, имеется дисгармония в форме подростка, который таскает кошку за хвост, то совсем молодой Небесный Кот войдет в сознание кошки и расцарапает мальчишке нос. Чуть более опытный перейдет из энергетической формы в плотную, примет облик старого дедушки или дяди милиционера, отнимет кошку, отшлепает мальчика и (или) прочитает ему лекцию о том, как не надо себя вести. Более опытный воткнет мальчику в голову зазубренную идею о том, что кошек мучить плохо. Еще более продвинутый изменит ход событий так, что мальчик и кошка не встретятся в этом месте и времени. Для Небесного Кота высокого ранга при том уровне возможностей, которыми он обладает, элементарно-начальной реакцией может стать, допустим, разрушение того мира и создание его заново уже без мальчика и без кошки. Но из пушки не стреляют по воробьям. И по кошкам. (Из "Трактата о великом мяу") - - - - - Логика Хардыда: "Для того, чтобы караси д е й с т в и т е л ь н о не дремали, нужно запускать в омут НАСТОЯЩУЮ щуку. Все остальное -- комментарии к этому. А теперь иди и не греши". С Каато советоваться бесполезно, у него вообще несколько специфическое отношение к жизни и смерти. Впрочем... "Убивая достойного противника, делай это быстро". Логика с т р а н с т в у ю щ е г о убийцы... Нет. К сожалению, здесь неприменима: в здешнем Мире отсутствуют те, кого Темное Солнце готово счесть "достойными противниками". Пока что. Смотрим дальше. "Яд на клинке допустим, если противник и сам готов применить отравленный меч". Банальность. Впрочем, как раз к месту. "...Бесчестно не дать Жертве понять, что она -- Жертва, а не случайная жертва вроде снятого по Пути часового или сраженного телохранителя. Даже если деяние более напоминает охоту, чем поединок. И даже если противник недостоин: надлежит предупредить его, пусть и убив после этого ударом в спину. Поступая иначе, Высокий Убийца, способный найти Путь к Жертве при любых обстоятельствах, обесценивает свое мастерство". Извращенный Клирик, оказывается, подслушивавший наш мысленный разговор, интересуется, не принято ли за подобные предупреждения получать награду в виде удара в собственную спину. Из ответа следует, что -- нет. Высокий Убийца -- не титул, не ранг, скорее уж особое состояние. Путешествующий-в-поисках-смерти. Странник. Принято считать (кем -- принято? Ну ладно, не буду оспаривать), что этот уровень бытия дарит своего рода бессмертие, точнее -- право на смерть по своему выбору: обычно -- в поединке с сильнейшим. А просто так убить Убийцу (допустим, случайной стрелой: в спину или уж как там придется), пока он находится на Пути в поисках Противника... восьмиколечье, до чего много слов приходится писать с заглавной руны, чтобы хоть как-то выразить мысль... так вот, просто так убить его -- нельзя. Принято считать. Мяу. Не совсем по теме, но... За неимением гербовой пользуются телефоном. (Думаете, это Хардыд мне подсказал данную формулировку? Ошибаетесь -- я сам до нее добрался! Хардыд сейчас с несвойственной ему деликатностью вслух рассуждает об этике врача, который, чтобы удалить гниющую язву, всегда проводит ланцетом по здоровой ткани, с запасом... Обращается при этом Извращенный Клирик, разумеется, к зеленой статуе тролля). - - - - - "...Описан момент, когда кто-то из Небесных Котов навел гармонию в Мире, где шла борьба между силами света и силами мрака, уничтожив обе враждующие стороны. Таким образом была достигнута полная гармония, полная справедливость и свобода выбора при отсутствии насилия. Дисгармонией в этом Мире была не столько возможность победы той или иной силы, сколько сам процесс войны, который затягивал в себя, как в воронку и который нельзя было остановить за счет внутренних ресурсов". (Из "Трактата о великом мяу") - - - - - Плоскогорье. Отдых от планов, от мыслей. От всего отдых. От угрызений совести -- тоже. "Угрызения совести" -- неисправимо человеческие чувства, но определенные колебания сходного образца испытываю. Нет. Сейчас -- нет. И от них отдых. Каменистый участок плато перед пещерой, в которой устроили себе обиталище Силы Зла (это мы). Я медитирую на солнышке. Каато принес откуда-то деревянную колоду и уже четвертый час без перерыва равномерно бросает в нее одну за другой три метательных стрелки, после чего подходит к ней, выдергивает их и кидает снова. Бздям! в задумчивости грызет кусок местной горной породы, не обращая внимания на Хардыда, которые расписывает его краской из баллончика на манер подростковых граффити (мне этот набор образов уже знаком. А вам?) Убедившись, что тролль абсолютно не реагирует, Хардыд некоторое время слоняется без дела, после чего становится рядом с Каато, материализует на некотором расстоянии такую же деревянную колоду, из которой торчит ярко раскрашенная мишень, и, так же как Темное Солнце, отводит руку назад; в руке появляется кремовый торт, который Хардыд мечет в цель таким же движением, что и Каато свою стрелку. Снова отводит руку, в ней появляется новый торт иной конфигурации; Хардыд мечет его в цель вслед за первым, стараясь сделать так, чтобы брызги разноцветного крема напоминали картину известного абстракциониста (этот образ мне тоже знаком). Третий торт попал куда-то не туда, после чего Хардыд несколько поморщился, и торт как бы снова собрался к нему в руку. Хардыд посмотрел на торт, отъел кусочек. Посмотрел на Каато, потом -- на торт... явно борясь с сильнейшим искушением, снова посмотрел на торт, на свою мишень, на Каато... И бросил торт в мишень. - - - - - Сюжет. Мысль, и вправду неожиданная. С этого момента (какая это попытка?) сюжет действия определяется окончательно. Ну, в общих чертах. След кисти по страницам или пальцев на клавиатуре машинки, компьютера или синта подобен полету над неким ландшафтом, когда небесная машина (вам ведом этот образ?) то набирает высоту, и сквозь плоть ее крыла я могу различать страны, горы и долины, как если бы они были нанесены на карту -- то снижается, планируя над самой землей, как глайдер или боевой грифон, позволяя вдохнуть запах дыма от костра, питаемого степным ковылем или осенними листьями. И скорость также меняется, то давая возможность различить мельчайшие детали, то -- не видно ничего и есть лишь ощущение ветра, пронизывающего твое тело во время истинного Полета. Видно? Или слышно? То, что существа низшего ранга восприятия разделяют -- слить воедино универсальным принципом соответствия. Если выйдет. До сих пор мне нужно удерживать себя, чтобы не говорить: "красный вкус с острыми выбоинами". Или "звуки и эмоции изменили конфигурацию, превратившись в раскрывающуюся вовнутрь мерцающую сеть". Чувство полета в пространстве, времени или творчестве, когда реки и моря словно творятся твоей внутренней силой, твоим прямым действием в тот момент, когда на них падает твой взгляд, а сюжетные нити, как одомашненные ростки вьюнка, сливаются в единый узор. А твое сознание своей дальней половиной как бы само наблюдает это, и, отстраненно и холодно фиксируя извивы и переплетения этого нового и непрестанно меняющегося полимерного лабиринта, любуется его многозвучием и совершенной красотой. Нет даже чувства власти, но ты словно находишься в центре этой многомерной сферы неэвклидовой геометрии (знаете?) и одновременно -- в любой точке этой ткани, зная и не зная, где и что случится потом. Это подобно рисованию лабиринта в манере "следования за кистью". Когда знаешь, что два тоннеля должны сойтись, но как именно -- тайна для тебя до последней минуты. Будущее и прошлое многовариантно, а миг настоящего -- точка, песчинка, вот прямо сейчас падающая через горлышко часов. Через некоторое время более холодная часть меня расчленит и расправит эту ткань в приемлемое полотно сюжетной карты, рассудочно определяя, как лучше построить конструкцию, что подать сначала, что сберечь на потом; открывать ли все карты сразу или предпочесть развивающийся сюжет героического плана, странно сплетенный с прерывающимся "Дневником наблюдателя" (или, допустим, "Записками у изголовья": может, еще возникнут), постоянно совершенствуя, разглаживая, "исправляя и дополняя" этот черновик. Творение сюжета -- это как создание некоего существа. Идея прорастает скелетом. Скелет покрывается мышцами. Нервы и кровеносные сосуды пронизывают все и оборачиваются вокруг. Размыкаются глаза. И кожа, как бегущий водопад, покрывает кончики пальцев. А там, где речь пойдет не о Герое, а о Главном Герое, я помогу идущему по карте посмотреть на мир его (моими) глазами. Мерзкий хохот Хардыда, сбивающий пафос. Мяу. 2 На сей раз горел не односвечный ночник, а изголовное семисвечье: именно его п о л а г а л о с ь возжигать при чтении в опочивальне. Разумеется, не самому возжигать, а отдавать распоряжение соответствующему слуге. Слуга в наличии имелся. То есть, строго говоря, читать в опочивальне вообще не п о л а г а л о с ь. Но если уж случился такой грех... Тем более не полагалось засыпать так, как Маллин вчера заснул: не возлегши на кровать, не вывесив на спинку оной свое дневное одеяние, дабы соответствующий слуга -- другой -- его вычистил... Прежде на такое не очень обращали внимание. Ну, кто-то (реже всего -- наставник-взраститель) порой мог указать Маллину на неэтикетность его поступков. Теперь не-обращение-внимания, объем сохранив -- в лучшем случае! -- тот же, приобрело иные формы. Полупростительное младшему отпрыску, оказывается, вовсе не простительно опоясанному тару в ранге принца, наследного там или нет. И сегодня Маллин решил "не дразнить гморков". Лекаря вызвали! Ну можно ли такое представить -- вызвали лекаря... Маллин, об этом узнав, на краткий срок ощутил невозможность дышать, но, к счастью -- в самом деле на краткий срок, почти миновавший к приходу лекаря. А то, что осталось, лекарь постарался не заметить. Они вообще испытали какую-то взаимную неловкость, словами, разумеется, не выраженную. Так порой бывало и при прошлых встречах -- надо сказать, довольно редких: хотя о Маллине всем (и ему самому) было известно, что он болезнен и хил, на здоровье он вообще-то не жаловался. Пожалуй, к старшему брату лекарь бывал зван чаще -- последствия дел турнирных, охотничьих, временами и любовных. Так или иначе, лекарь явно знал, что чтение на ночь -- не хворь и не тайный порок. Это свое знание он предпочел держать при себе (что Маллина не удивило), однако, сочувственно повздыхав и проведя весьма краткий осмотр, прописал какое-то снадобье в наглухо закрытом флаконе. ("Прикладывать к запястью два раза в неделю... или реже... можно -- не откупоривая... К левому запястью, тар, не перепутайте!"). Также порекомендовал умеренные упражнения в свободном режиме. Например -- лучную стрельбу. Лучная стрельба теперь Маллина утешила бы слабо, но он все равно почувствовал благодарность. Флакон для прикладывания к запястью лекарь извлек из недр переносного сундука, поданного ему неким юнцом в возрасте опоясания... хотя -- нет, у неблагорожденных сословий принята какая-то иная церемония. Этого подростка Маллин видел с лекарем и прежде, считал, разумеется, учеником -- кем же еще? -- и не обращал внимания вовсе. А сегодня вдруг уловил глубокое сходство лиц врача и подростка, будто смазанное опахалом возраста, неявное, но несомненное. Лиц, движений, осанки... Чего-то еще... Внук. Или, может быть, поздний сын, по возрасту годящийся во внуки. Ну и ученик, конечно; будущий лекарь... Ничего значимого в этом не было, но Малин почему-то задумался. Он ведь, оказывается, ничего не знал о замковом лекаре -- есть ли у него семья, например, или другие ученики, кроме этого... Даже имени его, кажется, не знал твердо. Вроде бы тар Баклуин... То есть, разумеется, не тар. Нет, никак не угадывалась жизнь не-тара Баклуина за рамками его ипостаси "замковый лекарь". Даже где он живет -- и то было неведомо. В столице, конечно, но -- за пределами замка. То есть -- где? Какая разница... На то есть слуги и Служители, чтобы найти. Они-то не забудут. Увы, не забудут... Равиньон. Ра-винь-он -- потрескивало семисвечное пламя. Название столицы. Древнее ее имя. Всей столицы, а не только стольного замка. Ра. Ви. Ньон... ...На самом деле очищенный воск прогорал без треска, как бы затаив голос. И желтый семиугольник света падал на изголовье, растекаясь по белизне простыней и черной вязи рун, насекомыми цепочками семенящих вдоль пергамента страниц. "...Долго бродил Маллин среди скал, ища дорогу, словно слепой. И когда вышел он к охранявшим проход, то был так бледен и изможден, что не было понятно, жив ли он или вернулся в облике живого мертвеца, созданного черной магией Повелителя Бездны Муки. Двигался он, словно не видя никого, словно находясь в том мире, откуда вернулся. Однако те из эльфов, кто умел чувствовать зло, не чувствовали его. И не знали они, что делать. И тогда сама королева Митрима вышла к нему, держа в руках чашу со святой водой. И протянула ему ее со словами: "Если не исказил тебя Повелитель Бездны своей черной аурой, испей из этой чаши с именем Небесной Владычицы на устах, и пусть лицо твое озарит улыбка". Тяжко было Маллину держать чашу и еще тяжелее -- говорить. Видя это, подумали некоторые из числа пришедших: "Вот он, знак". Однако сделал он маленький глоток и улыбнулся -- одними губами. И как только отдал чашу, упал без памяти, и лежал так долго. А когда открыл глаза, то стало понятно всем, что хотя глубже иных опустился он в бездны Тьмы, нет Тьмы в его сердце. И сказала королева: "Будешь ты отныне моим паладином -- первым воином и защитником". Прошло некоторое время, и явился снова в Митрим тот, кого называли Темным эльфом, и сказал: "Возрадуйтесь, последнее мгновение доживают Повелитель Бездны и его приспешники. Последние мгновения доживает Железная Цитадель, ибо все владыки объединились ныне, чтобы сокрушить ее. Гномы земли укроют нас своими щитами, люди земли обнажат для нас свои мечи. Ждем, что и ваши стрелы поразят изначальное чудовище. Долг священной войны призывает вас. Воистину, это будет великая битва для тех, кто жаждет воинской славы. Не оставим мы в живых ни гоблина, ни человека, что предался Темному Властелину". И еще говорил Темный эльф: "А если и сразят кого из вас мечи и стрелы Темного воинства, то все равно -- с победой и радостью вернутся эти эльфийские воины в чертоги Намо". Много еще говорил Темный эльф о финальной битве Света и Тьмы, но смотрел Маллин в глубь его души -- и не видел там Света. Посмотрев на Маллина, возговорил тогда Темный эльф: "Слышал я о тех бедах и мучениях, что претерпели многие из вас от приспешников Нечистого. Ныне можете вы легко утешить сердца свои местью. В десять раз больше крови прольете вы, и кровь того, с кем связала сердце ваша королева, также будет отомщена". Но продолжал смотреть Маллин в глубь его души. Поймав его взгляд, изменился в лице Темный эльф так, что стало понятно, почему называют его Темным. И сказал: "Прежде думал я, что встречу здесь воинов-мужчин, но не нашел их. И если мужчины Митрима боятся поднять оружие на силы Зла, то, может быть, в сердцах ваших женщин сохранилась смелость? Видно, правдой было то, что слышал я -- запретил Повелитель Бездны брать в плен эльфов Митрима, ибо так трусливы они, что не годятся даже в рабы для наслаждений. Позор мне, что выбрал я для величайшего из мечей столь недостойный придаток". И, протянув руку в латной перчатке, ударил Маллина по лицу. Однако, стоило ему это сделать, как раздался божественный гром, и с Небес снизошла пятицветная молния. Проклятие Трусости накрыло породившего его, и никто с тех пор в мире не слышал более о Темном эльфе. Сказала королева Митрима: "Не смею я неволить тех, кого жажда славы зовет на подвиги. Пусть идут они сражаться со Злом, действуя так, как подсказывает им совесть. Но стяг Митрима останется в тронном зале". И кто-кто ушел. Некоторое время не было от них вестей, но появились первые гонцы, и горькими были их рассказы. Сгинули без следа те, кто, казалось, только что торжествовал победу, и забрал их души не Намо Странноприимец, но адский огонь. Видя, что оставляет его удача, прочитал Повелитель Бездны наидревнейшее из запретных заклятий. Было заклятие это столь велико и ужасно, что даже окружавшие его огненные демоны истончились, расплавились и взорвались, породив Огненный Смерч, что, двигаясь по коридорам подобно затопляющей волне, превратил поле битвы в покрытую пеплом пустошь. А из потомков Сделавшего Камни остался в живых лишь Мэлгор Скиталец. Но хуже смерти оказалась для него такая жизнь. Нет ему дороги назад в Благословенные земли, раны наносят ему боль, но не могут убить, и песни его никому не слышны. И поняли те, кто остался в живых, что единственное место незамутненного Света ныне -- их долина. Услышав такое, сказала королева Митрима: "Из тех, в ком течет кровь древних эльфийских владык, осталась лишь я. Но не меч, а лютня -- мое оружие. И заклиная Врага его истинным именем, вызову я его на поединок на песнях". И пошла королева Митрима вместе с другими эльфами, среди которых был и Маллин, к воротам Железной Цитадели. И стали они танцевать пред воротами, и танцевали более двух часов, вызывая Темного Властелина на поединок. Однако вышел к ним Демон и сказал: "Достойно сделали вы. Однако нет среди вас равного Повелителю. Есть же равные мне, и моя песня пересечется с вашей". Не было никого, кто описал бы песенную беседу Королевы Митрима и Демона Изначального Зла, ибо некому было ее увидеть или услышать. А если бы и родился такой, то пребывал бы он в безумии до конца своих дней. Река Времени с двух сторон окружала их. На одном берегу реки зеленой рощей стояли эльфы Митрима, на другом -- багрово-черным туманом сгрудилось Темное воинство. Были там и земные, и летающие драконы, и огненные демоны, и тролли, и иные ужасные твари. Но "втянуты были их когти", ибо там, где начинает играть лютня, бессилен бывает меч. Тронула струны своей серебряной лютни первой песней королева Митрима, и словно солнце взошло над островком, а древний рог позвал на битву воинство Света. Оба участника не уступали друг другу в искусстве владения инструментом. Но песни королевы были песнями менестреля на эльфийском пиру. Их огонь был огнем костра в эльфийском лесу, на который радостным шевелением веток отвечают деревья. А песни Демона были песнями боевого скальда, ведущего воинов в сражение. И их огонь был огненным валом, накатывающимся на берег и сминающим защиту. Слышался в песнях Демона топот Серебряных волков и ликование демонов запредельного мира, что пьют на пирах из черепов поверженных врагов, и свист мечей и секир с незнакомыми и странными лезвиями. Воистину казалось: мертвые встали и мертвые поют. Опустившись под этой тяжестью на одно колено, запела королева о последнем из эльфийских бастионов. К четвертой песне опустилась она на второе. Демон же стоял недвижимо. Мертвыми ртами были его трубы и изъеденными ржой клинками были его гонги. Все выше и выше накатывались волны его песен, а огонь королевы стал трепещущим на ветру пламенем маленькой свечи. И к концу седьмой песни упала она навзничь, и хрустальная лютня, выпав из ее рук, разбилась на тысячи осколков. Лишь только утих их звон, как новые слова сорвались с языка Демона, и были они заклятьем Боевого Ошеломления. И забурлила вода от ринувшегося в нее Темного воинства. Так что многие из эльфов не успели сокрыться в горах, и менее половины вернулось в родные горы. Успели эльфы унести свою королеву, но лишь тело ее, ибо душа ее принадлежала Демону. Не говорится, впрочем, чтоб победитель отдал Тьме принадлежащее ему. Через некоторое время пришел к воротам Митрима некто, имеющий одежды и облик эльфа. Спросили его: "Кто ты?". И ответил он: "Я -- один из тех, кого привела в движение война. Искусен я в магии, военном искусстве, а также в кузнечном деле. И многое увидите вы, если откроете мне дорогу в вашу заколдованную страну". Не было лжи в словах его. Открыли ему ворота, и прошел этот человек внутрь. Но лишь вышел он под звезды, как спала с него личина, и принял он свой истинный вид -- Демона Изначального Зла. В облике гигантского зверя, сходного видом с волком или диким котом, не прибегая к оружию, истребил он немалое количество эльфов, прежде чем один из них сумел ударить его магическим мечом, однако меч тот истончился и на время исчез, ибо не каждое магическое оружие способно причинить вред столь древнему Злу. Так проникло Зло внутрь, и стала Зачарованная долина зримой для слуг для слуг Повелителя Бездны. Как мутный поток нечистот, ринулись гоблины, тролли и звери-оборотни по горному проходу, но обрушили эльфы каменные своды, и погибла эта часть Темного воинства. Однако не победа это была, а лишь отсрочка, ибо вскоре закрыла солнце тень от гигантского дракона, на котором восседал Демон Изначального Зла. Как Изначальная Тьма, черны были его одежды, а четырежды изогнутый Посох Смерти рубил надвое, подобно мечу. И множество иных летающих чудовищ сопровождало его. Натиску их было невозможно противостоять, и почувствовал Маллин, что некому, кроме него, скрестить с Демоном оружие, чтобы задержать его хотя бы на миг. Сказал Маллин: "Ведомо, что когда убивают эльфа в этом мире, возвращается душа его в чертоги Намо. Но сила ярости, мести или проклятья дает власть умереть конечной смертью. Так создатель Камней Власти превратился в дух своего проклятия. Ведомо мне и о том, какая судьба ждет короля Митрима. Потому надевают я королевский венец, и если суждено мне погибнуть конечной смертью, пусть погибнет король ради блага своего народа, а часть освободившегося Божественного Огня, что вложил Единый в каждого эльфа, даст жизнь моей королеве и защитит мой народ, ибо остальным настало время прибегнуть к третьему дару Ирмо. Не был долгим поединок эльфийского воина с Демоном. Вскоре, взглянув на кровавый ком в руках Предводительствовшего силами Тьмы, сказал кто-то из тех, кто пришел вместе с Демоном: "Смотрите, на чьей голове королевский венец!". И в тот же миг ослепительное пламя вырвалось из рук Демона, так что те, кто увидел это, на время ослепли. Так исполнил Маллин слова пророчества о том, что ни один король Митрима не умрет своей смертью. И другое пророчество -- о том, что должен король погибнуть, дабы народ его остался в живых. Не был долгим поединок, но хватило его времени как раз на то, чтобы погрузились эльфы в свой дивный сон-отплытие. И пламя горевшей души Маллина было словно огнем маяка, что светил отплывающим. Держа в руках стяг, шла впереди них королева Митрима. Выше и выше шли они по водам Реки Времени -- где по колено, где проваливаясь по пояс. Их развевающиеся одежды подобны были летящим перистым облакам или крыльям лебединых кораблей, что сгорели в Братоубийстве. Был долог их путь, но не было в нем Времени. Так светлы они были и чисты, что даже демоны ночи, не решившись тронуть их, склонились в приветственном жесте. И увидели они сияющие небесной чистотой Благословенные земли, и Священных, возвышенно ожидающих на берегу и готовых принять их, прошедших через все искушения. И, увидев, что остались в этом мире те, кто устоял перед искушениями, сохранив священные заветы, приняли Священные эльфов Митрима в свое лоно и обрушили свою животворную мощь на Врагов Мира. И бежал за грань его, в безвременное ничто, Демон Изначального Зла. Так говорят. И была разрушена и уничтожена Железная Цитадель, и низвергнут Нечистый, загнанный из этого мира обратно в Бездну Муки. ...Рассказывают, однако, что эльфы Митрима не ушли совсем из этого мира, и человек, чистый сердцем и обретший второе зрение, может видеть внутренним взором ту Заколдованную долину, где живут они. А еще рассказывают, что кровь эльфов Митрима смешалась с кровью людей. Рассказывают также и то, что одна из эльфиек Митрима вышла замуж за человека, и потому эльфийская кровь, возможно, течет в жилах кого-то из нас...". - - - - - А потом пришел сон и был он отличен от вчерашнего. Вновь под ногами каменной шкурой лежал склон горного ущелья (здесь отлогий, но в считанных десятках шагов, изгибаясь, набирает он непроходимую крутизну), в руках -- непривычного вида меч, в отдалении сплошной стеной, непроглядным лесом высились всадники на ездовых животных непривычного же вида, а впереди, много ближе... Вовсе не тот был впереди, что вчера. Но, как и во вчерашнем сне, стоял он, видом своим вызывая на смертное единоборство. Был он подобен человеку, но при том -- и гигантскому зверю, обликом сходному с волком или диким котом, будто оборотень, остановленный на полупревращении; цветом же он был подобен беспросветной ночи. И исполинский меч вознес он над головой -- а мечу тому вовсе не было подобия, весь он словно состоял из кривых шипов, Черной энергии и ядоносных зазубренных лезвий, что ветвились по сторонам от основного клинка. Если все же на что и был похож тот меч -- то на хохот демона смерти. И воссияли под солнцем клинки, обнаженные для поединка... Нет. Не было на небе Солнца, черным было небо -- лишь выискрилось в нем единственное созвездие, очертаниями напоминающее кромку лезвия секиры. И с солнечной мощью, но мертвенно -- блистала в том созвездии наибольшая из звезд, будто ошипованное ядро, вознесенное для удара... 3 ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Скоро полночь: час явления злочестивых духов и демонов. Именно после этой полночи многие, до сих пор веровавшие в демонов с ленцой, наконец-то в вере утвердятся. Выбор между большим и меньшим злом (проверено: другого варианта нет). Образ врача, предотвращающего гангрену? Было. Образ полководца, посылающего взвод на смерть, чтобы спасти роту. Образ... вернее с о о б р а ж е н и е на тему, что уж этот-то сектор цивилизационной структуры при Нашествии будет истреблен не только начисто, но и сразу, то есть в первую очередь. Образ Л и в период Л у. Все это совершенно излишне. Ситуация оценена, решение принято. Как там на душе (которой, разумеется, нет)? Паршиво там. Мяу. - - - - - ...Каато составил подробную диспозицию: проникновение в замок, действия в замке и уход из оного (на действия, кстати, он отвел сорок семь секунд -- "чтобы не быть стесненными временем: с полуторным запасом..."). Диспозиция была Хардыдом обоснованно отвергнута: "Если мы используем этот план -- кто вообще догадается, что мы тут были?!" Затем Хардыд предложил свой план. Мяу! Принципиальных возражений Каато не выдвинул, заметив лишь, что в его Мире укрепления штурмуют чуть по-иному. Вот уже некоторое время они с Хардыдом обсуждают этот вопрос. Пожалуй, это не обсуждение, а ТЭО О ТОМ, КАК КААТО ТЕМНОЕ СОЛНЦЕ УЧАСТВОВАЛ В ВОЙНЕ ЗА ВОСТОЧНЫЙ СЕКТОР (Не самое начало, но довольно близко к нему) ...Увидел он, что тень от столба более длинна, чем должна быть, и войдя, тотчас уклонился от арбалетной стрелы, одновременно бросив складную звезду с половинной силой. Та ударила в ткань занавеса и осталась в ней, а ткань окрасилась кровью. Каато же прошел дальше и сел на стул рядом с самым дальним, оставив капкан незатронутым. Тогда двое остальных вскочили и начали атаку, однако следующей звездой перерезал Каато взметнувшуюся над его головой веревку, приняв в клинки того, кто бежал к нему со стороны двери, а когда миг спустя подоспел второй, поразил также и его, не стремясь убить. И зажимая рану рукой, ответил нападавший: "Воистину ты много достойнее того, что я о тебе слышал. Ни яд, ни сталь не проникли в тебя. Что же до меня, то имя мое -- Глаар Передающий Поручения, и сейчас я исполняю поручение лорда Ширу. Те, кто ранее атаковал тебя, мои братья. Отправляя нас, сказал лорд Ширу: "Устройте засаду. И если избегнет он всех ловушек, отдайте ему мой контракт". Крепки стены его башен и дотов. Три часа идти врагу до стен с тех пор, как увидят его с башни. Главный колодец находится в основании башни, и глубок его резервуар, так что не отравишь. Оба вида кабелей также проходят через него. Из древнего камня стоит донжон одной башней, и закрыт он для проницания через. Поистине Замок Четырех дотов -- достойная крепость. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Они общаются, конечно же, ментально. Один Бздям! не очень это умеет, временами помогая себе жестами и даже словами. Кстати, о языке. Здешнем. Враг знает до чего трудно выражать на нем свои мысли -- даже после длительной практики. Был бы он (не Враг, а язык) хотя бы иероглифическим, можно было бы как-то комбинировать символы, составлять свои знаки, так чтобы из комбинации нескольких понятий можно было бы определить нечто, как бы лежащее между ними. Да и стилистически красивее: например, до чего много в предыдущей фразе БЫканья -- но куда же без него?! Пытаться давать все в транскрипции -- значит превращать текст в полную головоломку: стоит написать (произнести) слово, и понятие тут же попадает в клетку принятого смысла, связанных ассоциаций, суть которых я пока еще не понял до конца. Да они и сами не всегда синхронизируют свою терминологию. Видимо, дело здесь в отсутствии возможности общаться мыслями напрямую. Пытаешься понять, кто что под чем понимает, и видишь вполне заметные разности. Значит, надо быть понятным, но при том не очень простым. Видимо, это и имел в виду Хардыд, когда говорил о необходимости "фильтровать базар"... - - - - - "Что там еще полагается использовать силам зла? Легионы мертвых? С косами? И чтоб гробы летали? С покойничками? И тишина? Нет, тишины не будет. А мертвые пусть жизнерадостно поют страшную Песню Смерти... Что? Голосовые связки? Ну, если не могут петь, то пусть выстукивают ее текст челюстями. Азбукой Морзе..." Это фрагмент плана Хардыда, забракованный по причине избыточности. Как-нибудь в другой раз, не пропадать же добру... То есть -- злу. - - - - - "Для стоящего за гранью жизни и смерти безразлично, где находиться: А долг есть долг". Это, разумеется, уже не Хардыд. Это Каато. "Блуждающий убийца не имеет права отклонить просьбу о помощи, особенно если это -- плата за гостеприимство". Он же. "...Уж полночь близится, а Демона все нет!" А это, наконец, Хардыд. - - - - - ...Анализ языка также дает большое количество параллельных терминов, обозначающих одно и то же понятие, но с окраской "добро" или "зло". Истина при этом не то что совсем теряется, но возникает некий коридор-погрешность. К примеру, владеющий магией человек обозначается целым рядом терминов, не отражающих различий в методике ее применения, однако понятия "маг", "чародей", "ведьма", "колдун" не являются полными синонимами. Если слова "маг" или "ведьма" хотя бы минимально указывают на наличие формального образования в первом случае и отсутствие такового во втором, то понятия "колдун" и "чародей" различаются исключительно эмоциональным отношением к объекту... - - - - - Когда Единый, раскурив трубку, выпустил восемь колец дыма, которые, сгустившись, образовали Мир (внимание: кощунственно-пародийный намек на восьмиколечье? Интересно бы поговорить с первоавтором преданья... Впрочем, он умер несколько сот лет назад), из мрака появился Демон Изначального Зла, чтобы воспрепятствовать ему. Свою попытку помешать он мотивировал так: "Даже Творец не может один предусмотреть все, потому творение его будет ущербным. Но, по мнению Творца, все, что он (Творец) делал, было благом -- а злом, соответственно, является просто то, что противоречит его замыслу. Не помню уж, в чьей голове я выцепил этот текст. Впрочем, в этой голове он считался апокрифически-еретическим. Ясно одно: пропаганда борьбы с курением здесь будет иметь успех только среди атеистов. Возможно, за нее даже будут сжигать на кострах. Сложенных из кип трубочного зелья. Мяу. А вот для клириков курение запретно... - - - - - "Небесный Кот не мяукает". (Из "Трактата о великом мяу") - - - - - Создатель (Единый) сказал "Я дам этому миру закон". Дьявол (Враг) сказал: "Я дам этому миру свободу". Дьявол для поклоняющихся ему в этом мире -- это тот, кто снимает запреты и разрешает своим почитателям ВСЕ. Полное и торжественное попрание стандартных ритуалов и норм. Не путать с Демоном. Мяу. Первомяу. - - - - - ...Другой случай, когда Высокий Убийца решает, что путь его закончен (кроме случая встречи с безусловно более достойным) -- это если он воспитал ученика. Точнее -- Ученика. Опять Каато. Кстати, послушаем... ТЭО О ТОМ, КАК КААТО ТЕМНОЕ СОЛНЦЕ УЧАСТВОВАЛ В ВОЙНЕ ЗА ВОСТОЧНЫЙ СЕКТОР (продолжение и окончание) "...Сказал лорд Ширу: "Издревле идут бои за восточный сектор. Прадед мой трижды наносил поражение врагу. Сейчас, однако, множество воинов собрал лорд Тыга. Многие из А1, А2, Д3 и К19 тоже будут под его штандартами, и по ящику рыбных консервов обещал он каждому из шатающихся свободно, кто обнажит клинок за него. Также платил он Сая Проникающему и Хре Безволосому, но последний уже имеет договор в Р-54. Ожидаю, что многие ныне из неназванных и малоизвестных тоже придут. Но знай: будет биться на их стороне Он Стальная Труба. И не было еще воина в западном секторе, кто мог бы одолеть его. - - - Сказал лорд Ширу: "Мало у них тентов, и скоро погонит жара их в бой". Сказал Каато: "Воистину Тыга Зын-забоур -- достойный лидер. В три дня перешло его войско плато Непуд. Что стоило ему отобрать тех, кто умеет возвышать волю над телом. Однако, дабы не истратить себя, должно им уложить осаду в девять приемов пищи. Ибо сказано: враг победы -- продолжительность боя. И нет у них столько буеров, чтобы погрузить всех. - - - В нашем же замке сто шестьдесят человек, включая нанятых и связанных долгом. Но не все из слуг и техников равно искусны в стрельбе и ремонте". - - - И ждали два дня. В конце второго началась песчаная буря, и перископ замело. И знал Каато, что если так хороши Он Стальная Труба и Сая Проникающий, непременно этим воспользуются. И точно. Как рассеялось, увидели все, что снят дальним выстрелом дозорный на башне. - - - В тот же час раздался шум схватки близ северных стен. Как оказалось выяснено, кто-то нерядовой из осаждающих вошел в сознание одного из бойцов, чья воля была слабее, и успел тот убить троих из своей смены, прежде чем иные убили его. Однако убили его вовремя, и не успели осаждающие воспользоваться удачным моментом для атаки. Был воин в замке, который, как и Каато, был искусен в воспламенении взглядом. Лорд Ширу послал с ним еще двух воинов и техника, дабы испортили они во вражеском лагере воду и осадные машины. Извели они часть машин, но домой никто из них не вернулся. А лучшие машины лорд Тыга еще не собрал. Наутро двинулись они к стенам с той техникой, что у них была. Сосредоточился Каато -- и треснула ось у главного тарана. Тогда сказал Он Стальная Труба: "Воистину, сражается за лорда Ширу некто, равный нам". Еще заранее приказал Каато найти пустой корпус и поставить сбоку на башню, как если бы то была цистерна с водой или с маслом. Среди воинов лорда Тыги имелся один, чьим семейным сокровищем был Огненный Ствол двоекратного действия, первый же из его зарядов был истрачен еще давно, как говорят, решив исход Битвы Под Звездами. Решив, что час пробил, тот воин использовал свое оружие, но разнесло лишь куски железа, так что всем стало ясно, что в ином месте источник лорда Ширу. Увидев это, владелец прекратившегося Ствола удалился в сторону и, сложив прощальный стих, выпустил свою кровь в песок. - - - Но стены дотов были прочны. И потому лишь один был разрушен, а два лишились своих защитников. Среди воинов лорда Тыга был один, малый ростом и возрастом, который в походе совершил некое преступление. Лорд Тыга хотел закопать его по самую голову, но Он Стальная Труба сказал: "Искупит вину по-иному". Этот воин пошел на четвертый дот не прямо, а обошел его по дуге и взобрался на колпак сверху. Сняв с себя плащ, он смотал его и, взяв в две руки, зацепил им дуло и потянул на себя, так что механизм заклинило. Те же, кто находился в доте, увидели это и сильно дернули вниз, так что тот упал и разбился. Однако крались к доту и иные стрелки, а потому не успели те, кто внутри, должным образом втянуться обратно. Тыга Зын-забоур наблюдал за этим со складного стула. Шальной осколок задел ему голову и рассек бровь, но он даже не пошевелился. Вечером того же дня Сая Проникающий сказал так: "Кто бы ни бился на другой стороне, устоит ли против двойной атаки?" И, разделив сознание, взял наизготовку свой многострельный арбалет. Частью себя он открыл дверь измерения и, с тем же шагом нанеся внутренний ментальный удар, исчез, нажимая на спуск. Сказал Он Стальная Труба лорду Тыга: "Увидим, чем будет он убит". И точно. Тут же выпал Сая Проникающий обратно с двумя ранами в груди, каждая из которых была, безусловно, смертельной. Осмотрев рану, сказал лорд Тыга: "Колющим был удар, и не было на клинке яда. По форме раны судя, бьется он в иной технике, а колол, дабы скрыть свою". Сказал Он Стальная Труба: "Слышал я ранее о воине, что защищал деревню от семи бандитов, так же двигаясь от вышки к вышке. И мало знаю я мастеров двух клинков, столь легко ставящих щиты и в сознании. Похоже, Каато Темное Солнце ныне противостоит нам". Лорд Тыга задумался и более в этот вечер ничего не предпринимал. Иные же описывают этот бой по-другому. В частности, наиболее д р у г о е описание содержит "Тэо о достославной гибели Отпрыска Морехода" -- но веры этому описанию мало, поскольку составлявший его авторский коллектив слабо представлял себе ТТХ базового вооружения дотов. Сказал лорд Ширу: "Желаю теперь дать битву в поле, меж развалин двух дотов". Вопросил Каато: "Разумно ли? Более сохраните вы воинов, избегая открытого боя". Ответил лорд Ширу: "Нет свинца в обшивке дотов и открыты они для гранат и воли Стальной Трубы. А если и убьют кого, дольше хватит пайка у остальных. Не хотел бы я, к тому же, чтобы то, чем славится Замок Четырех Дотов, было повреждено. Некому свить обратно кабель, если срежет его шальная стрела. Погаснет лампа дневного света, и скажут: "Убит лорд Ширу". Вдобавок не хочу я, чтобы сидящие на моей воде рвали себе на бинты мои штандарты". На это Каато сказал: "Есть и другие варианты". Однако был настойчив лорд Ширу, и вышли войска в бой, уперев фланги в развалины дотов. И состоялась битва, о которой потом говорили, что участвовало в ней более двадцати дюжин с обеих сторон, а некоторые -- что была она даже более многочисленной, чем Сражение Под Звездами. - - - Вышел вперед вражеского войска некий воин и сделал прием "Грома на 500", так что понял Каато, что это и есть Он Стальная Труба. Тогда вышел он вперед и сказал: "Горе вам, рожденные в час смятения! Уже матары заточены, мауганы поваплены, и стяг лазурно-желт реет над майданом". Слыша это, приказал лорд Ширу своим стрелкам бить, но одним из умений Стальной Трубы было создание себя рядом, и все стрелы пролетели мимо. Изгибая тело, вошел он во вражеские ряды и вскоре дошел до места, где сражался Каато. Тогда трижды обменялись они ударами, но ни один из них не достиг плоти, так как были к тому времени у каждого из них еще по четыре дюжины противников. - - - Ставя верхний отводящий блок против "двойной молнии", взмахнул Стальная Труба оружием на отлет и, использовав то, что было в нижнем конце Трубы, поразил из нее лорда Ширу, ибо пружинный дротик, что проник сквозь щель бронеколпака о оцарапал лорду руку, как водится, был отравлен. К тому времени не осталось между двух станов противников, кроме Она и Каато, и выхватил Стальная Труба то, что таилось в Трубе с другого конца, ибо счел для себя недостойным биться тупым против острого. Оба равно ускорились, и каждый был владетелем своих чувств и движений. Те, кто видел схватку, говорили: "Воистину, песчаная буря". Не было более лишних приспособлений в Стальной Трубе, но каждая атака его была подобна движению оползня. Движения же Каато были подобны вихрю. Пока шла схватка в развалинах, каждый из них бился двумя предметами, но вскоре вышли они вновь на равнину, и Он Стальная Труба, вставив клинок в Трубу иным разъемом, сделал три ведущих взмаха, каждый из которых мог разрубить пополам забра в широком месте. Первый Каато блокировал, от второго уклонился, через третий перескочил, срывая дистанцию -- и четвертого не было. Иные сообщают, что, разделив мысли, успел Он обрушить на Каато Сознание Истинного Дракона, но часть его ментальной силы ушла вместе с кровью, и, защитив сознание, увел Каато вражескую атаку в песок, так что, говорят, до сих пор не растет ничего на том месте. - - - И увидел лорд Тыга, что менее осталось у него сил, чем следует для взятия такого замка, ибо при штурме тремя обычно платят за одного, а здесь, хоть и убит лорд Ширу, придется отдать не менее пяти. Сказал Каато: "Есть и другие способы пройти в дальние сектора. Стоит ли продолжать войну?" И, достав красную повязку судьи, надел ее на рукав, а затем бросил к ногам лорда Тыга. После этого оставил он замок за спиной и двинулся далее. И вся гвардия лорда Тыга, обнажив свои клинки, салютовала Каато, держа в правой руке большой резак, а в левой -- малый нож. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Полночь -- близится. - - - - - Рассуждения Хардыда об оружии, каковым должен обладать Главный Гад. Впечатление оно должно производить чрезвычайно устрашающее, но при этом быть таким, чтобы нанести им какой-либо действительно серьезный вред врагу и при этом самому не получить тяжких телесных повреждений было бы мало реально. "То же самое и с репутацией, мессир. Во-первых, чем больше страшных слухов про тебя ходит, тем меньше приходится делать что-то в действительности. Во-вторых, если какой-нибудь Герой этих слухов не испугался, то он действительно достоин". История извращенных клириков пестрит рассказами о тайных замыслах, заговорах, коварных планах, которые, правда, все по каким-либо причинам не удавались. Это опять-таки имитации, поскольку насильственно вмешиваться в политику им нельзя. Можно, конечно, построить тайный храм с имитационными же остатками человеческого жертвоприношения, а затем сделать так, чтобы его обнаружили. -- ...Вот захватим власть, Ваша Гадость -- первым делом отменим смертную казнь. И введем принесение преступников в жертву Демону. На той же Виселичной площади, чтобы не вносить излишнего разнообразия. Идол закажем местным скульпторам -- чтоб царил над эшафотом... Попозируете, мессир? -- Нет. Лучше сам постою на том постаменте. -- Что я слышу?! Растешь, котенок! Вообще, самое необходимое для Главного Гада -- чувство меры и чувство юмора... - - - - - О героях (в данном случае -- с прописной руны). Насколько я понимаю, они бывают двух типов: герои по своей жизни и герои по своей смерти. Ко второй категории часто относятся те, кто просто не успел вовремя убежать, но успел, вместо этого, попасться на глаза какому-нибудь летописцу. Хардыд (который, разумеется, и сейчас подслушивал) тут же предложил создать пару-тройку "великомучеников" -- таково, по его мнению, более правильное название героя второго типа -- на фоне которых наш Герой будет особенно хорошо смотреться. Сомневаюсь. Незачем. Скорее всего, создадутся естественным путем. - - - - - Подготовка. Я создаю поэтажный план замка-столицы -- сперва в воображении, потом визуализирую. Каато рассовывает по многочисленным потайным карманам свое снаряжение. Хардыд, достав где-то (разумеется, в недрах сумки) тарелку и несмываемый маркер, высунувши от усердия язык, пририсовывает к тарелке голубую каемочку. Бздям!, как обычно, стоит столбом. Непонятно, то ли представители его вида в таком виде спят, то ли просто отключаются. То ли думают, что думают. В такой позе Бздям! становится абсолютно похож на поддерживающую балкон статую (изыск здешней моды в состоятельных владениях). Надо будет при случае использовать. Глядя на то, как Темное Солнце прилаживает в очередном карманном зажиме очередную метательную звезду, Хардыд вдруг начинает декламировать замогильным голосом: -- Ниндзя бегает по стенке -- Ниндзя по небу летает -- И швыряется гантелей -- На привязанной резинке; -- В рукавах его ботинок -- Восемнадцать острых лезвий -- Их швыряя раз за разом -- Он еще не промахнулся... О моем оружии. Пожалуй, не буду пока что применять (чувство меры!). Синтезировал образец, соответствующий предварительному описанию; предложил его Хардыду, но тот злобно отказался, заявив, что он и не претендовал в этом сценарии на роль Главного Гада (чувство юмора!). Каато мимолетно проявил интерес: сразу же умудрился взять Очень Страшный Меч в единственном нетравматичном месте (почти возле самого острия), очень убедительно продемонстрировал пару вполне смертоносных приемов, после чего пренебрежительно заметил, что "этой штукой", пожалуй, и в самом деле можно успешно работать против не слишком опытного противника. А именно: при первом схождении швырнуть в него -- и пока тот разбирается, что это такое на него летит, прирезать чем-нибудь более компактным. Например, голыми руками. Хардыд тут же принялся описывать и усиленно рекомендовать боевые грабли -- по его словам, столь эффективное оружие, что еще никому не удавалось наступить на него дважды -- но и этот вариант был отвергнут. С досады Извращенный Клирик принимается вооружаться сам. Из глубин сумки поочередно вытаскивает всевозможные рогатки и метательные снаряды для них, в основном "заряженные" шоковой магией: ослепительновспыхивающие, оглушительногрохочущие, зловонючие... Один раз, забывшись, достал какую-то пятиствольную конструкцию со множеством встроенных линз и источников энергии, которая выглядела столь устрашающе, что даже у Каато вопросительно поднялась левая бровь. Опомнившись, торопливо спрятал ЭТО назад и извлек очередную рогатку. А потом -- сто семьдесят девять (я считал!) таблички с надписью: "Здесь НЕ БЫЛО никакого Демона!!!" Наконец, адепт Пресловутого заявляет, что главное его оружие -- он сам. Моет голову специальным шампунем "Ви про?", от которого волосы выглядят грязными и свалявшимися; выбирает наиболее непристойный наряд, остановившись на чем-то вроде сетки из кожаных полос. (Одна из деталей костюма, натянутая на мизинец левой руки, вызвала у меня полное недоумение. Я прямо спросил -- и Хардыд прямо ответил, что это -- так называемый "prezerwativ", увенчанный головой дракона и снабженный, как водится, креплением для штыка). Долго наводит макияж, в том числе на волосы и кожу, раскрашивая ирокез и "развешивая" на себе переводные картинки. Не уместившиеся на теле картинки и одеяния скомканы и запихнуты обратно в сумку -- "на всякий случай". Последний взгляд в зеркало (точнее -- в походное надувное трюмо), мелкие поправки... "Полная антиэстетичность. Можно идти". - - - - - Полночь. Уже не верховный казначей, уже, пожалуй, и не лорд-владетель Сэрегайи, но, безусловно, тар -- Вилфрид в эту ночь никак не мог заснуть. Расположился он с удобством: камера позволяла. Это была специальная камера для благородных пленников -- хотя таковые уже давно в подземельи столичного замка не оказывались ... Настолько давно, что противопаразитное заклинание, которое полагается накладывать на благоустроенные камеры, явно не могло сохранить силу. И Вилфриду оставалось только признать: отсутствие крыс и кровососов есть последство общей чистоты замка. Вот так-то. Замок -- чист. Чист. Не обезображен лохмотьями противоштурмовых сетей и язвами стрелометных бойниц. Полуслепыми бельмами заложенных окон тоже не щурится. Чист. И падет -- чистым. Как и должно. Вот именно так и должно. ... Для своего соседа -- через коридор, напротив, так что лицевые стены-решетки делали их воистину БЛИЖНИМИ соседями -- тар Вилфрид, впрочем, пригоршню кровососов не пожалел бы. Да еще и дюжину крысиных нор, кольцо ему в душу. Именно из-за этого соседа Вилфрид и не мог заснуть сейчас. Пожелание, разумеется, было чисто умозрительным: сосед, маг-профессионал, уж от вшей и крыс сумел бы себя защитить. Как любой из дипломированных он, даже тщательно обезталисманенный при обыске, для подобных мелочей сохранял достаточную силу. В сущности, это и была его проблема: достаточно сильный как маг, он не обладал сильным покровителем. Покровительствовал ему кто-то из дальноокраинных, довольно мелких (имя его не прозвучало), чье могущество отнюдь не перекрывало даже его собственных амбиций. Уж тем более оно не перекрывало творческие амбиции мага. Все это тан Вилфрид узнал из сбивчивых, но зато непрерывных сетований этого самого мага -- чье имя тоже не прозвучало. Довело его до столичной камеры одно, на его взгляд, совсем пустяковое обстоятельство: он, маг, печась исключительно о благе своего лорда (предположим) и горизонтах развития маготехники (ну, тут доля истины есть), изготовил зоогомункулуса. Услышав такое, тар Вилфрид только руками развел. Сосед умудрился истолковать это как жест сочувствия -- и его причитания по поводу злой судьбы, происков священнослужащих, лордов-завистников и продавшихся им магов-завистников тут же усилились. -- Нет, ну скажите, ну сами посудите, Ваше лордство, -- (именно так называл маг Вилфрида, уже ошибочно -- но бывший лорд Сэрогайи мага не поправлял), -- ну что конкретно им не понравилось?! Вреда - никакого, кроме пользы, опасности -- опять же никакой ... -- Э-э...-- говорил Вилфрид; иногда, правда, он успевал произнести "Э-э-э, ну, я думаю..." -- а иногда вообще ничего не успевал. -- Вот именно! Вот именно, Ваша милость! Но, изволите ли видеть -- владетель из конкурирующего клана, с которым мой лорд изволил не поделить долю в охотничьем парке... Да нет, что я! Сей конкурент своим подшлемником -- как иначе назвать тот нарост, на котором у него расположены глаза, нос и прочее -- в жизни до такой пакости не додумается, вот родит мумака, а не додумается; это его прихвостень, предостомерзостный Экзит, тоже мне, чудотворец, да я еще на втором курсе содеевал работы, равные его выпускному диплому! Главное же -- из чистой зависти, то есть наигрязнейшей, зависти и подлости -- да, да, без малейшей выгоды для себя ... Тар Вилфрид промолчал вполне равнодушно. Все это он уже слышал, мягко выражаясь, не в первый раз. Желания осадить болтуна, когда тот непочтительно заговаривал о благарожденных владетелях, бывший лорд почему-то не ощущал -- сам отчасти удивляясь этому. -- Зависть. Зависть, подлость и ничтожество творческих дерзаний -- вот что когда-нибудь сгубит Герцогство и весь Запад, помяните мое слово... У Вилфрида было свое мнение о том, что именно сгубит Запад, но он не собирался обсуждать это с арестованным магом. И вообще с кем бы то ни было. Опять же слегка удивившись -- холодно, отстраненно (будь удивление улыбкой, сказал бы -- "одними губами") -- бывший лорд и великий казначей понял, что он сейчас испытывает: странное облегчение. Этого, разумеется, тоже магу не объяснишь. -- А польза, польза-то какая, достопочтенный тар! Во-первых, забавные и примечательные телодвижения, в коих мой объект много превосходит любого шута ... Чуть видимый полусвет факела в дальнем конце коридора вдруг сменился светом более ярким: очередная смена стражи, очередной обход. Маг привычно понизил голос, однако, видимо - в компенсацию, ускорил течение речевого потока до почти полной непонятности. Совершенно зря он это сделал: и то, и другое. Стража, как и при прошлой смене, в их часть подземелья не заглянула. Дело, вероятно, состояло в том, что ... а, собственно -- что? Пройтись вдоль коридора между рядами абсолютно пустых камер и остановиться, не дойдя до последней их пары было, разумеется, поступком странным и откровенно глупым. Даже для стражников попроще, чем столичные. А вот оказаться рядом с единственными из не пустующих камер. Служителям, (да, так!) должно быть, казалось тяжким испытанием их Служительского кодекса. Они, наверно, прямо-таки не представляли, куда им глаза девать. Конечно, вовсе не из-за мага. Тут бывший Великий казначей был с ними солидарен. Ему тоже совершенно не представлялось, как он сумеет смотреть на стражников, охраняющих его пребывание здесь. Герой турнира, почетный страж -- интересно, он-то что ощутит? Впрочем, ему по статусу незачем лично посещать тюремный коридор. -- ... В-пятнадцатых, вертел на кухне его можно обучить вращать ... Тар Вилфрид невольно усмехнулся. Поведение его соседа не лезло ни в какой шлем -- и, безусловно, он (сосед) обязан был это понимать сам. Даже на изготовление обычного гомункулуса или зооморфа, помимо мастерства (кстати, как Вилфрид достаточно ясно понимал -- невеликого, чуть ли не любому из дипломантов по силам), требовалось всяческих разрешений уйма. От лорда-владетеля, от его сузерена, от магической коллегии!... От коллегии священнослужителей тоже, разумеется; причем -- чтобы в ее составе были хотя бы двое саном не ниже Отцов. Для дальноокраинных владений все это осуществить практически невозможно. Дело было бы громкое, долгое (и безуспешное), во всяком случае -- тар Вилфрид наверняка слышал бы. А уж о существе смешанных форм, особенно содержащих хоть малую толику монотрозности (а как иначе? кому оно вообще нужно без ЭТОГО?), просто не приходилось говорить. Даже если все члены коллегии магов, одновременно сойди с ума, такое разрешение вотируют -- от служителей Единого этого добиться будет невозможно. Разве что они тоже в этот миг утратят рассудок. Все. И даже этого мало. Еще потребуется, чтобы лорд-сузерен утратил свой ум. Или хотя бы -- родовую честь и личную совесть. То есть в принципе возможны варианты, но -- не для тех магов, что при мелковладетельных лордах. И, если уже на то пошло, не по такому поводу. Телодвижения, видите ли, примечательные. Вертел на кухне... Надо вообще-то различать своим подшлемником, на котором глаза (ну, подшляпником: ведь не рыцарь ...), где нарушение законов, а где -- нарушение приличий. Первое -- наказуемо. Иногда. Довольно часто. Второе -- непростительно. -- ... В-двадцатых -- во время праздничной пантомимы, где давались сценки с кудуком, на роль оного всегда прежде выписывали специального актера-карлика. Что дорого и не каждый раз доступно; теперь же ... А, так его зоогомункулус еще и кудукообразен ... М-да. Просто нечего сказать, кроме ... как там... "Ростки преступления всходят бедой" -- вот так, кажется; книга третья, параграф кудук знает какой, но где-то в конце. В общем, СОСЕД имел бы основания безмерно радоваться доброте и терпимости клириков, лордов и даже собратьев по ремеслу, проигнорируй те его выходку. Сетовать же, что с ним поступили по заслугам -- и глупо, и недостойно. "Содеявший да претерпит". Книга третья, параграф опять же кудук знает какой, но в начале. Тар Вилфрид помнил сходную историю, произошедшую лет пять назад: дело было воистину ГРОМКОЕ -- настолько, что долгим оно не получилось, тем более в пристоличном округе. Там даже официальная формулировка возникла: "Ересь о полуросликах" -- такое не забудешь ... После того года на два выдачу магических патентов вообще приостановили; потом как-то наладилось. Тогда тару Вилфриду вдобавок привалило казначейских забот; эти идиоты устроили сожжение чуть ли не за самой околицей деревни, причем с наветренной стороны -- а ветер был сильный. Ну и пожалуйста: двадцать семь домов, да еще стойла, сараи и палисад. Лорд Сэрогайи -- отнюдь не б ы в ш и й в ту пору -- даже посоветовал герцогу оплатить восстановление лишь отчасти ("чтоб в другой раз неповадно было!"), но тот, как и ожидалось, проявил благородную щедрость. -- ... Ну и, наконец, он мышей ловить умеет! Лучше любого кота! -- эту фразу маг произнес особенно торжественным голосом -- настолько, что сам вдруг смущенно заозирался и временно умолк. Тар Вилфрид промолчал и на этот раз. Вообще, ему отчего-то вдруг стало не по себе -- и он отшагнул от решетки вглубь камеры. Пусти кота в замок -- он будет тебя терпеть в этом замке. Пословица. "Собеседник", по-своему истолковав движение Вилфрида, наоборот, дернулся к своей решетке, вперед, максимально сокращая расстояние. -- Прошу Вас, многодостойный тар! П р о ш у В а с! -- на колени он, сберегая остатки гордости все же не пал, да это и странно бы выглядело в такой обстановке, -- Вы же все поняли, Вы не можете не видеть отсутствие вредного умысла, вредных последствий -- и прямую пользу казне, да, о да! Соблаговолите замолвить слово ... Зрелище оказалось вдвойне тягостным потому, что маг-неудачник был телесно изваян из того материала, который Единый обычно приберегает для благорожденных рыцарей: широкие плечи, прекрасной лепки волевое лицо ... Теперь уже Вилфрид отшатнулся именно от него, осознанно, почти с омерзением; нервно зашагал по камере, стараясь держаться у дальней от прохода стены. И вдруг остановился. Медленным движением положил руку на пояс, словно впервые заметил то, что на ... То, что на поясе. Слева, возле бедра. Именно так: з а м е т и л он это впервые. Раньше не считал это оружием, не осознавал как таковое. Часть одежды, признак ранга, вернее -- п р и з р а к ранга теперь уже ... Так ведь и называется -- "костюмный меч". Когда Вилфрид в полной броне и на закованной в броню лошади проезжал сквозь воротную арку -- при нем иной меч был. Даже когда присутствовал на турнире -- иной. И лишь готовясь предстать перед Советом, который суд ... Но, так как официально не суд -- то и одеяния у всех подобающие, ранговые ... Никто не заметил. Не только он. В то, что это оставлено без внимания намеренно -- с понятно, какой целью ... -- тар Вилфрид поверить честно попытался, но не смог. А вот маг, должно быть, поверил -- хотя цель истолковал иначе; потому и искал покровительства лорда, даже в заточении сохранившего ранговый статус. Признак статуса, тень его. Тень ... Извлечь клинок из бело-оранжевых, воистину "костюмных" ножен он промедлил, вдруг сообразив, что никогда прежде не видел этот меч обнаженным. Наточен ли он? Не таковы в замке Сэрогайи оружничие, чтобы оставить хотя бы один клинок без надлежащей заточки. И -- со внезапной яркостью, зеркально, вспыхнул на лезвии отблеск дальнего факела. Не было нужды прикасаться к режущей кромке, чтобы понять: она остра бритвенно. В две с половиной пяди клинок длиной: и справду можно позабыть, просмотреть -- не эндар. И резко сужается к острию: у основания -- четыре пальца, а возле кончика, на том уровне, как он выйдет из спины -- там рана уже, чем в палец будет. Теперь Вилфрид ощутил не просто облегчение, а восхитительно теплое чувство полной безопасности. Он даже засмеялся в пол-голоса. Маг, невидимый, в глубине своей камеры, опять говорил что-то, уже без молящего надрыва; должно быть -- все то же. Это Вилфрида теперь не затрагивало никак. Почти торопливо вынес он перед собой меч, взявшись обеими руками за эфес возле яблока, упер рукоять в стену, примерился тщательно, чтобы выплеснуть жизнь разом, как чашу ... (Пир был хорош ...) * * * Вспышка -- ошеломила. И это была не вспышка смертного прозренья, он почему-то угадал сразу. Уж тем более -- не факельный огонь. Вторая вспышка. Третья. Грохот. Снова вспышка. Звуки боя. Звуки резни. Вопли -- человеческим и не совсем. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Грохот. Теперь уже полностью ясно: рушащихся стен. "Но этого не может быть! Они не могли успеть, еще не могли они успеть, нет ..." Лучше многих он знал, каков срок пути от Железных гор до Равиньона, даже если совсем не сдерживать на том пути боями -- чего тоже не может быть. "... Это не могут быть ОНИ!" ... Герцог спит, раскинувшись на широкой кровати, как спят люди, уверенные в своем спокойном пробуждении на будущий день. Его верный меч, прошедший не одно сражение, укреплен у изголовья в зажимах механо-магического держателя: так положено, хотя в замке и не ждут опасности. А владетельный покой оберегает амулет защиты -- семейная реликвия, сохранившаяся от одной из тех предначальных эпох, когда по земле еще ступали легкие ноги эльфов. Предание утверждает, что именно эльфами и сделано этот талисман. И потому ни один демон, ни одно порождение Бездны Муки не может устоять перед его силой. И нет потому в замке ни ни шепотом рассказываемых слухов о древних призраках, ни нивесть откуда раздающегося звона оружия и доспехов -- ржавых и стука костей -- истлевших. Ужасных в своем величии и величественных в ужасе историй о родовых проклятиях тоже нет. Гальвин Премудрый, когда останавливался в столичном замке, рассказывал даже, что в свое время сила этого амулета остановила и обратила в прах самого Черного Призрака, отмеченного нечестивым знаком Кольца. Налетающий порыв ветра, будто случайно проникнув за толстые занавеси, гасит и так уже почти догоревшую свечу. Гасит -- и стихает. Даже бахрома на балдахине, кажется, застыла недвижно. Так стоит воздух перед самой грозой или восходом солнца, когда темноту и тишину вот-вот прорежут вспышки молний или первые лучи. Но нет рассвета -- мрак в комнате сгущается. Так выглядит тьма в старом алькове, или в зазоре меж полками книгохранилища, когда кажется, что она, тьма -- не просто темнота, а бессветный коридор, ведущий куда-то. Или занавесь, скрывающая пульсирующее шевелящееся Нечто. Впрочем, и впрямь какое-то шевеление чувствуется в этой тьме. Тени, странные фигуры. Сколько их? Две. Или три. Они выходят из неосвещенного притвора, прямо из глухой стены, двигаясь легко и свободно, словно, как и герцог, они прожили в замке всю свою жизнь, наизусть зная каждый камень, каждую половицу. Тьма, коридор там она или занавесь, абсолютно не мешает им. И, действуя, словно одно целое, не озираясь по сторонам, они делают несколько шагов -- и оказываются у ложа. -- Проснись, герцог, чтобы мог я поразить тебя в спину, как и подобает наемному убийце! -- кричит один из них, обнажая оба своих клинка. И герцог просыпается. Не раз и не два смотрел герцог в лицо смерти. В молодости пережил он не одно покушение на свою многовладетельную жизнь, организованное клевретами герцога Осгарского, не раз лично вел он в бой латную конницу, а в сражении на Вибунском поле, соскочив с рухнувшего коня, один с мечом в руках проложил себе дорогу сквозь отряд из восьми рыцарей Арналии, тоже спешившихся для равного боя, так что пятеро из них пали мертвыми от его клинка, а трое остальных после сочли за честь служить ему, отказавшись от права на выкуп. Не раз выходил герцог и на дикого зверя, и на блуждающего монстра. Да, не раз смотрел он смерти в лицо, потому и на сей раз не устрашился, хотя теперь -- СМЕРТЬ глядела в лицо ему. Стоя прямо у изножья кровати, смотрел герцогу в лицо тот, кто виделся среди пришедших главным. Не был он на голову выше самого высокого из герцогских воинов, но странная, нездешняя и неизмеримая сила чувствовалась в каждом из его движений. Весь он был создан как бы из черного мрака, так что непонятно, то ли темный мех покрывает его, то ли это просто сгусток безвременного Ничто, принявшего форму существа с горящими желто-зеленым глазами и ликом зверя, подобного дикой кошке. Тот, кто стоит рядом с ним, более внешне сходен с человеком, но и в ночных кошмарах не видел герцог такого цвета кожи и разреза глаз. Даже варвары не собирают длинные волосы в пучок на середине между теменем и затылком. Два двухклинковых меча странного вида держит он в руках, и вспомогательный клинок каждого подобен крюку, а основной -- узок, слабо изогнут и напоминает чем-то короткие сабли гоблинов на миниатюрах, иллюстрирующих священное Пятикнижие. Цвет кожи Второго словно сливается со стеной, и герцог старается не смотреть в его глаза, столь ощутимо пахнущие гибелью. И еще что-то огромное, рогатое, бугрящееся мускулами и шипами, похожее на каменную статую тролля, безмолвно возвышается у них за спинами. Кто бы они ни были, не так много лет прошло, чтобы герцог научился подаваться страху. И вот уже произнесено кодовое слово, активизирующее амулет; и камень затеплился в ладони приятным красноватым светом... Но движение когтистой лапы Первого даже не прервалось, лишь жиденький неприятный головок раздается из угла, где все еще сгущается тьма: -- Ваша Гадость, ну убейте его чем-нибудь нематериальным! Вы же Демон Изначального Зла, в конце-концов ... Когтистая лапа на мгновение замирает -- и разворачивается ладонью к герцогу, который тем временем успел дотянуться до меча. Но прежде чем скобы держателя окончательно дают свободу древнему клинку, невидимая лавина острых лезвий обрушивается на герцога, стискивая сердце, взрывая изнутри кровеносные сосуды, испепеляя нервные связи. Звук падающего эндары гулко разносится по покоям замка, отзываясь шорохом, приглушенными криками и шумом бегущих на помощь. Герцог, уже мертвый, неосознанным посылом тела приподнимается с ложа -- и оседает на инкрустированный пол. * * * Возможно, в последний живой миг перед его внутренним взором и встало что-то; может быть -- лицо уэствалладского оруженосца, тоже в последний его миг, когда уже петля на горле и скрипит, натягиваясь, веревка. Но НОВЫЙ МИР, встающий из-за гор и мир сей -- пена крови на волне топоров ... Нет, этот образ не был им увиден. * * * И уже тем более не успел герцог увидеть, как распахивается парадная дверь и на пороге, опередив стражу, возникает престолонаследник. Несмотря на то, что прошли, казалось, всего какие-то мгновения, он уже в полудоспехе, и длинный эндар со свистом чертит Серебряную дугу, которая должна завершиться, пройдя сквозь тело Второго -- человека с двумя клинками. Взмах идет, как на открытии ристаний, даже сильнее и точнее идет взмах -- удар, разрубающий окованное копье; и нет в мире воинских искусств приема, который дал бы спасение. Но противник принца, видимо, не знает этого и мягко разворачивается навстречу, перехватывая левый меч клинком вниз и прижимая его к руке вопреки всем канонам. Да, он делает что-то не то. Он даже не пытается блокировать взмах, а просто поднимает левую руку, одновременно шагнув вперед -- и сила удара принца уходит впустую. Эндар скользит по прикрывающему локоть лезвию и уходит в сторону много больше, чем надо, так что встречный клинок в своем движении добирается до пальцев на руке и вен на предплечье, не защищенных доспешным рукавом. И пока принц-наследник пытается осмыслить всю недостойность этого акта, его противник, не прерывая движения, разворачивается на опорной ноге уже у него за спиной и втыкает правый клинок ему именно в спину, у основания грудной клетки. Миг спустя первый клинок, скользнув вдоль руки Арконна, по диагонали взрезает его горло. Убийца резко разводит мечи в стороны и тело престолонаследника, убитого н а в е р н я к а дважды -- рушится к его ногам. Два клинка описывают в воздухе короткий зигзаг, и, стряхнув кровь, разворачиваются к новому противнику, неподвижно застывшему в глубине коридора, но тут из горла котоголового вырывается то ли крик, то ли мяв, и человек с двумя мечами, не завершив движение, делает шаг в сторону -- и исчезает. Просто исчезает, истаивает во тьме ... Тот, кто, замерев, стоит в коридоре -- Маллин. Он видит все. * * * А прежде была прохлада крахмальных простыней, полутьма опочивальни -- две свечи из семи не догорели но, оплыв, мерцали едва-едва ... И -- уверенность в подступившей беде, которая вдруг ожгла тело, как рана. Вскочил он, кажется, еще во сне. Во всяком случае, из дверей спальни выбежал, толком не проснувшись. Ударился о стену. Упал. Снова вскочил -- стремительно, до звона в ушах,пробуждаясь. Куда? В опочивальню отца. Это -- там: беда. ЭТО -- там... И нет надежды предотвратить. Он видел -- все. Без брони, без оружия, без уменья пустить его вход. Беззащитный. Босой, в бело-прозрачной ночной рубахе до пят он стоял перед распахнутым зевом отцовской спальни и видел все. Погибель отца произошла д о , но его мертвое лицо, исполненное невыразимой муки или ужаса -- видел. И -- старший брат, падающий навзничь, з а р е з а н н ы й, а не сраженный ... Брат... Убийца брата, стоящий на его пути, вдруг пропадает. А чудовище разворачивается к нему. Взгляд -- равный пытке болью. Их взгляды встречаются: зрачки, мысли, естество. Взгляд ... Немигающий, безотрывный, взгляд, подобие улыбки на лице монстра, и чувство, что этот взгляд уже однажды впивался в самую середину его души. Когда? Где? Взгляд, Странное напряжение, цепенящее душу; накатывая изнутри, оно растет шумящим валом, грозя прорваться -- чем? Смертью ли, обмороком, яростью -- безоружной, бессильной ... Жар. Тепло. * * * ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ: ЭТО -- ОН Я не ошибся. Выбор был хорош. Впервые я ощущаю моего Героя п о д р о б н о. И впервые он ощущает меня. Нет, я все-таки ошибся: выбор -- не хорош, а гораздо лучше. Потому что Герой сейчас наносит мне ментальный удар. Без подготовки, без набора энергии; без навыка; без осознания даже; но -- удар! Мгновение. Тело Арконна-престолонаследника уже почти коснулось земли. То есть наборных плит пола. Мы стоим -- Демон и его Герой -- лицо к лицу, ментал к менталу. Мягкие эманации охватывают нас кольцевыми волнами, обнимая, проникая внутрь. Контакт. Больше мы так не увидимся. Точнее -- увидимся лишь единожды, нескоро, В КОНЦЕ, когда надлежит нам встать друг против друга с оружием в руках. А сейчас ... Сейчас -- я не могу отвести в з г л я д от его ауры, столь нежны и чисты, и в то же время четко выражены ее цвета. Стресс, испуг, решимость не замутили их, а сделали оттенки более ясными. Как будто воздух вокруг них только что омыло дождем. Мяу ... А удар -- он вызревает, кристаллизуясь. Четверть второго мгновения. Наконец, падает наследный принц, убитый не как воин и не как охотничий зверь -- как домашнее животное на скотобойне. Первый из спешащих СЮДА стражников, показавшись в дальнем проходе, заносит ногу через порог. К сожалению, вынужден прервать контакт: Хардыд на эмпатическом уровне отследил мою направленность, а у него несколько своеобразные представления о том, что такое "объять" и "проникнуть внутрь", особенно -- по отношению к такому объекту, как наш Герой. И вот уже нет нежной четкости цветов: гармонию нарушает зарница темнокрасных пульсаций, перемежающихся исчерна-голубыми лентами. Хардыд просто переполнен ими. Его флюиды, словно опережая пальцы, блудливо тянутся к моему будущему Герою, а сам Растлитель Малолетних Преступников уже и телесно готов к решительному прыжку. Имитируя пробой защиты, падаю, как бы случайно зацепив стенной шкаф -- волна движений, перемещений и перестановок, разносящая участников в стороны ... Вторая четверть второго мгновения. * * * ... Ярость, горе, безнадежное желание спасти тех, кого уже не спасти никак, и еще Единый весть что -- все это будто выхлестнуло из глубин души наружу. И, выхлестнувшись, вдруг оказалось подобным мечевому удару. И этот удар -- попал. Отшатнувшись, теряя равновесие, рухнул монстр. Кто-то неописуемый бросается из темноты на Маллина и то ли промахивается, то ли еще что -- но кубарем проносится мимо: Маллин успел разглядеть лишь нелепо окрашенный гребень волос на выбритой голове. Сам Маллин вдруг почему-то оказывается лежащим; и все тело (или сознание?) ноет, как вывихнутое плечо. А котоголовый монстр ... Нет, он не убит. Он -- поднимается. И даже не видно, чтобы у д а р , силой отдачи "вывихнувший" Маллина из хода схватки, оставил на чудовище какие-то следы. Встать. Встать! Нет. ...Тут, наконец, толпой врываются стражники и водоворот боя окончательно разъединяет принца и Демона. Собственно, даже бой не мог уже Маллина никуда унести: исчерпанный, обессиленный настолько, что и чувства, отупев, угасли -- он лежал чуть ли не под ногами сражающихся. Мог только смотреть; и -- смотрел. Происходящееся виделось ему будто осколками кровавого витража. .. Командир стражи -- без доспехов, с костюмным мечом -- отброшенный в сторону излетным движением когтистой лапы; тройной фонтан крови, пульсируя, хлещет из его наискось рассеченного тела... Вспышка, подобная взрыву молнии-шара .... Исполинский каменный тролль, стоя посреди зала, с вялым интересом смотрит на толпу стражников, рубящих его алебардами ... Слитный отряд отборной стражи -- плечо к плечу, клинки обнажены -- и котоголовый демон, в подобии нелепого танца проходящий сквозь их ряды: движение, движение, кровь, кровь, обрывки тел... Каждый поворот, каждый взмах когтистой лапы -- кровь, обрывки тел ... Кровь ... Вспышка. Кто-то, почти неразличимый, мечась по залу, щедрой рукой расшвыривает направо и налево высокомагические сверхэффекты ... Вспышка! Кажется, трясясь, оседает свод зала. Снова гигантский тролль, теперь восторженно-оживленный: по-прежнему не обращая внимания на стражников, верхними руками он, как палицу, держит вывороченную с корнем колонну -- и, урча, обгрызает ее основание. Кровь. Кровь из-под дверей, кровь -- потоком вдоль коридора, кровавый узор на полу, кровавый поток со стен, алые брызги на потолке ... рассеченные тела, рассеченные доспехи ... Демон -- и напротив него вновь отряд гвардейской элиты (уже другой); вновь нелепый танец, в своей странности контурами движений как-то умудряющийся не выходить за пределы, доступные, кажется, и людскому телу -- атака во вращении, по криволинейной дуге, атака, имеющая множество остроконечий; вырванные из рук мечи, вырванные из плеч руки, клочьями лезет мясо с обнажающихся костей ...удары с к в о з ь лапные пластины, но чаще -- м и м о них, в незащищенные места... Кровь ... Опять тролль: теперь он держит колонну за обгрызенный конец, словно за рукоять -- и, вращая ею над многорогой головой, врезается в брызнувшую от него толпу стражников (тоже новых) с радостным воплем: "Драка -- хорошо-о-о!" ... Слова нездешние, но смысл их отчего-то понятен -- стражникам в особенности. И вновь Демон, в кипении боя вдруг проходящий сквозь стену -- явно ненамеренно, не осознанно и для стены бесследно. Некто -- наверняка тот, кто и прежде швырялся магией -- с возмущенным воплем: "Ну кто же так ходит?!" посылающий ему вслед молниеподобный шар; вспышка -- и в стене остается оплавленная дыра, очертаниями напоминающая демоническую фигуру... Снова вспышка -- невиданной интенсивности и иного оттенка; грохот осыпающихся камней; запах гари ... * * * ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ: ...В какой-то миг Хардыд, не глядя сунув руку в сумку, достал то самое, что в свое время заставило Каато вопросительно изломить бровь. Не глядя же, выстрелил -- и разнес пол-стены в дальнем конце галереи. Озадаченно посмотрел на предмет, который держал в руке, спрятал его назад с поспешностью -- и достал взамен очередную рогатку. * * * ... Запах гари, запах крови, блеск мечей и звон мечей -- слитный звон стальных струн... и он все тише, все менее слитен ... Кровь. Ужас. Смерть. * * * ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ: ... Уже ближе к финалу побоища внезапно произошло странное. В конце галереи, противоположном тому, который пострадал от хардыдова выстрела, вдруг открылась дверь. И, чеканя церемониальный шаг, в пространство действия проник еще один персонаж. Звание --"герой турнира", должность -- страж-защитник (временный архетиил-"Хранитель"); цель, представьте себе -- сторожевой обход замка, предписанный должностью. Внутренние переборки, разумеется, толсты и звукоемки. Но чтобы не почувствовать, что в замке творится НЕЧТО -- для этого требуется большое умение, да и большое желание тоже. Мы знакомы (односторонне): я его знаю. Он меня не знает и теперь уже не узнает: ему выпала участь войти в ту самую дверь, которую сторожил Каато. Очень Красивый Меч страж-защитник, вовсе не собираясь предъявлять как аргумент, торжественно держал перед собой: это предписывалось церемониалом. Меч падает налево, герой турнира -- направо. Двое рядовых стражников из его сопровождения, тоже умело и старательно не ожидавшие во время обхода ничего плохого -- замерли, окаменев. Изумление их было столь глубоким, что даже убивать их отпала какая-либо необходимость. Каато на скорую ногу просто дал им обоим в зубы -- и снова исчез. Хардыд поднимает рунированный клинок и, задействовав долгоиграющую вспышку, читает вслух: "... Я -- такой идиот, что заказал эту надпись ..., -- (переворачивает меч и читает продолжение, выгравированное на другой стороне), -- ... Даже не зная Древнего Языка, чтобы ее прочесть". Пожав плечами, отбрасывает меч, рукоятью чуть не попадая в лицо стражнику, как раз вознамерившемуся его зарубить. Тот отшатывается столкнувшись при этом со своим соседом, сбивая атаку и ему. Но их еще много, стражников: это -- новый отряд исторгнутый глубинами замка, они не успели понять, не успели ужаснуться ... И мне вновь приходится стать смыслом движений в завертевшейся вокруг кровавой сутолоке, которую они считают боем... Хватит. Время. * * * -- Время! -- говорит Демон, взмахом лапы-руки открывая перед собой сияющее гало. Тролль шагает туда первым, вместе с колонной, тут же исчезая с глаз. Кто-то (не стражник) проворно устремляется вслед за ним. Демон уходит последним. Обернувшись, безошибочно нащупывает взглядом Маллина -- и взгляд его ... Но нет уже взгляда и Демона нет. Есть лишь гало, сужающееся в нестерпимо-яркую точку. ... На какое-то время Маллин перестал воспринимать происходящее. К сожалению -- ненадолго и, видимо, лишь разумом: тело какие-то поступки совершало, и душа в нем жила -- остекленевшая от горя, боли и страха ... Страха как раз было меньше всего почему-то. Пришел он в себя, стоя у стенного пролома. Этот пролом выходил на внутренний дворик -- а там сейчас творилось завершение действа. Остатки замковой гвардии и подоспевший откуда-то отряд пехотинцев в плащах неразличимого сквозь полутьму оттенка. Незнающий, и потому -- стойкий. Где-то, вдалеке, на периферии боя, тролль, облапив сторожевую башенку, изящно-тонкую, трясет ее, словно плодовое дерево -- и плодами сыплются вниз стражники вперемежку с обломками зубцов. А Демон парит в многострунной мелодии схватки, как лучок над грифом виолы, замыкая бой на себя -- и вдруг увиделось сплетение энергетических потоков, искрящихся вокруг него всеми цветами радуги. Ласка его когтей... Холодно и чисто, как на охоте, протрубил сигнальный рог. И пехотинцы прянули в стороны, точно псы от медведя. Цокот подков о плиты вымостки. Всадник выехал из глубины двора неспешно шагом. Он был при полном оружии -- как для турнира или благородного поединка облачен. И, чуя поединок, Демон выпрямился, вдруг став ростом почти равен верхоконному. Будь он охотничьим зверем -- издал бы рев; а так -- поднял утратившую сходство с лапой руку, салютуя. Ни звука во дворе и ни движения: даже раненые замерев, смотрят на единоборцев. Лишь у дальней стены тролль, встав перед балконной статуей, дразнит ее, пытаясь вовлечь в игру. Тар Дотмон -- бывшего наставника Маллин узнал и сквозь полутьму, да и некому, кроме него, поспеть к месту битвы в полном доспехе и на оседланном коне -- отсалютовал в ответ копьем, будучи совершенно неспособен не отдать приветствие р а в н о м у. И, неуловимым движением перехватив копье наперевес для боя -- ринулся. Был он неуязвим, как осадная башня, и неостановим, как брус стенобитного тарана -- но враг его вдруг со зловещей мягкостью провернулся вокруг оси, лишь самую малость иначе, чем тренажерный истукан ... Гоблин! И копье наставника-взрастителя, перехваченное за древко, в руке Демона ... Гоблин! Тар Дотмон проносится мимо, прильнув к конской гриве, высверк стали -- он, лишившись копья, обнажает меч ... полуобнажает.. он виден сейчас сзади -- и так он уязвим, так незащищен сейчас: более ярким, чем эндар, высверком видится пятно поддоспешной одежды на спине, не перекрытой броней ... Гоблин! И именно туда, в яркость пятна, как в иллюзорную птицу мишени, посылает Демон мачту перехваченного копья -- броском, словно это легкий дротик ... Гоблин! И тут, наконец, спасительный мрак забытья пал на Маллина подобно смертельному удару. Обломки мира и миров Дневник наблюдателя ... Усталые, но довольные Силы Зла (это мы) собираются у Западных ворот. Это на настоящий момент единственные уцелевшие ворота. Кстати, они обращены в сторону владения Дирби. Хардыд во мне положительно разочарован - я еще в астрале выслушал от него много неприятного в продолжение и развитие темы "Ну кто же так ходит!". Признаться, я и вправду частенько забывался и проходил сквозь стены либо двери в тонкой форме. Однако следом за мной, как правило, шел Бздям!, оставляя такие проломы, что вроде бы ни у кого не должно возникнуть сомнений: тут, именно тут был Демон. Вообще наш тролль доставлял Хардыду немалое утешение, даже когда ошибался по рассеянности или от избытка интеллекта. Вот и сейчас: сказано ему было взломать створки - а он вместо этого прогрыз стену рядом с воротами. Почему он и уцелели. Каато ждал нас там уже давно. Едва мы вывалились из астрала, он с обычной своей невозмутимостью спросил: "Что заняло вас так надолго? Я уже снял воротную стражу, снял коридорную стражу, выпустил узников из подвальных темниц..., - немного подумав, добавил: - ... И заклинил двери арсенала." Хардыд (сварливо): -Ты бы еще телефон, телеграф и почту взял! После чего достает из своей сумки блюдце с голубой каймой, вынимает из-за уха где-то добытые им ключи от Западных ворот, встряхивает ирокез и, положив ключи на блюдце, развязно усаживается в выгрызенном Бздямом! проломе. Пролом (прогрыз?) этот наш тролль изготовил, разумеется, в свой рост, то есть всадник сквозь него проехать может. Именно всадники и едут сейчас со стороны Дирби. Небольшой, но уже единственный в Равиньоне сплоченный отряд с таром Дирби во главе. Справка. Информация не верна: объект уже не является простым и скромным (хотя едва ли буколическим) бароном Дирби. Теперь это - Барон. Конкретное понятие. Хардыд спрыгивает с камня и, изобразив нечто среднее между книксеном и стойкой "Хромой даос укрощает тигра", протягивает Барону ключи: "Как заказывали! Так что там насчет места первого советника?" * * * Грохот стих - но тишина и не думала наступать. Скорее, она отступала, как разгромленное войско: то есть - в панике и беспорядке. - Что это? Что это, Ваше лордство?! А? Нет, ну надо же! А? Пожалуй, это было нарушением этикета, но уж об этикете-то тар Вилфрид думал сейчас не больше, чем маг. То есть - вообще никак. - ... А? Да что же это творится! Э-эй, есть тут кто-нибудь... Стра-ажа! Стра-а... Тьфу! Торопливо стучат шаги где-то вдалеке; звенит, задевая о камень железо. А вот - железо о железо звенит (вдалеке). Голоса. Шепот. Крики. Не то человек, не то тень человека скользнула вдоль коридора - бесшумно и почти невидимо. Впрочем, звуки могли и не пробиться сквозь паническое отступление тишины. - Вы слышали?! Нет, вы слышали, Ваше лордство? А? Да? Того, что имел в виду его сосед-через-коридор тар Вилфрид как раз и не слышал. Точнее - не выделил из общего ряда шумов. А был то лязг, с которым проворачивается ключ в замке. Близкий. И - двойной. Чтобы выделить его, надо было очень беспокоиться о себе - о жизни своей и свободе. Наверно, это беспокойство помогло магу увидеть промелькнувшую тень: он помедлил, прежде чем тронуть дверь камеры. И даже убедившись, что она открыта, какое-то время мялся в нерешительности. Хотя - его можно понять. Нелегко решиться бежать из-под законного ареста. не решился же он применить магическое искусство прежде, чтоб воспрепятствовать этому самому аресту. Это - вроде как рыцарю обнажить меч, пусть даже и не костюмный, против законно посланной стражи... (Все прочие аналогии Вилфрид как бы отсек.) Маг тем временем взвесил меру опасности. Высунувшись в коридор, он торопливо стрельнул взглядом направо-налево; при взгляде налево как раз встретился глазами с Вилфридом и сделал некий волнообразный жест рукой - "Ну, вы же понимаете, тар...", и, пригибаясь, метнулся в сторону выхода. * * * Дневник наблюдателя Несмотря на свое волевое лицо, он больше ни разу не появится в тексте. * * * ... Как во время зимних игрищ, с хохотом и с лязгом прокатилась смерть по замку на искрящих полозьях мечей. Но всякому игрищу отведен свой срок; и вот - он завершился. Мертвых со двора убрали. Ну, почти всех. Было видно, как слуги топчутся перед внутренними воротами, не решаясь приступить к делу. Их "дело" - тар Дотмон. Он повис на воротной створке, пригвожденный, как хищная птицы к фермерскому забору (варварский, кстати, обычай... Варварский?!) и единственным "гвоздем", проходившим сквозь его тело, нагрудную броню и - насквозь - через окованные железом доски, было копье. Его собственное копье. Вовсе излишнее мастерство проявил ночью котоголовый, нанеся удар в незащищенную спину - раз с ТАКОЙ силой он удар наносил. * * * ... Пришел в себя Маллин вскоре после рассвета. К сожалению, "пришел в себя" означало не "очнулся", а - проснулся. Не помня, как то произошло, он, оказывается забился в малую комнатку, почти каморку (кого-то из слуг жилье), и - заснул там. Добро б еще свалившись сразу, как вошел, так нет же - на кровати устроился, жалком ложе с соломенным тюфяком... И закутался с головой в одеяло - ветхое, почти грязное... Убить себя был готов, но осознал причину, и причина действительно являлась оправданием: на исходе той страшной ночи он, Маллин, уверился: проснувшись - увидит над собой семисвечье, услышит обычные утренние звуки не нарушенного распорядка... и, как заведено церемониалом, приветствует поутру отца, если тот не окажется занят с утра государственными делами... а брата, наверно уже не будет в замке - брат вчера собирался проверить, какова под седлом вороная кобыла из новых, неопробованных; то есть - с первыми лучами солнца, не утерпев, отправится в конюшню... Так. И - не так. Бывшее - было. Поняв это, Маллин вжался в не свою постель и глаза зажмурил, чтоб не видеть ничего вокруг. Уши, однако, не зажмуришь. И слышал он многое. Туда-сюда сновали по замку самые разные люди, на полуоткрытую дверь в каморку не обращая какого-либо внимания. И - говорили, все они говорили, громко, много и о многом, в лихорадочном безумии перебивая друг друга без оглядки на ранги и нормы приличия. Говорили, что эльфийский амулет, которому оказалось не по силам предотвратить Страшное, покрылся паутиной мелких трещин; что он вовсе исчез, рассыпался в прах этой ночью; что, наоборот, пока какая-то сволочь не украла его во время утренней суматохи, он светился, будучи включен - и это многие видели - а значит, немеряной злобносилы были демоны, сильнее, Кольценосцев; и что - тс-с-с, молчи... Чью-то голову искали, именно голову, остальное не требовалось; об этом говорили с определенной неловкостью, но - много. Еще говорили - счастье, что барон, со своими приверженцами патрулируя ночью округу - ибо дошли до него слухи то ли о разбойниках, то ли о черной мессе в ближнем лесу, а не верил он, что кто-либо кроме него может навести порядок - оказался рядом с замком: иначе бы вовсе обезначалели мы, бедные и сирые. Что он, оказывается, не барон теперь, а Барон - ну вроде как "Великий Герцог", понял? Что - да, понял, но тогда уж Злой Барон. Что - ничего ты не понял, молчи... Голову все еще не нашли. Один раз в поисках сунулись было в каморку и, судя по звукам, заглянули под кровать - но на кровать, на ворох смятого тряпья, кажется, никто пристального взгляда не бросил. Кроме того, говорили, что в часовне то ли началась, то ли вот-вот начнется заупокойная служба над телами Великого Герцога и двух его сыновей: престолонаследника и младшего. И вроде бы от младшего только голову найти удалось... Нет, наоборот: как раз голову и не отыскали. Сейчас ищут. Большая награда за не обещана и это, конечно, говорит в пользу Барона: не всякий приложит столько усилий, чтобы вот так сразу позаботиться о достойном погребении одного из своих... ну, предшественников - можно так сказать. А знает ли младший принц, что его голова не найдена до сих пор? - было спрошено. Негромко, почти шепотом - но услышалось внутри каморки. Вот как найдут, так сразу и объяснят - было отвечено другим голосом. И добавлено: да молчи уж, ради всех Священных... * * * Кто-то шел вдоль подвального коридора. Судя по звуку - одоспешенный. И ножны длинного эндара, позвякивая, задевают о камень. Впрочем по звуку можно было судить не только о вооружении. Эту походку - не торопливую, вернее сказать, лихорадочно-напористую - Вилфрид, кажется, знал. Должен был знать. Здесь, в подземельи он ее прежде не слышал. Но, кажется... Нешироким пятном колышется пламя светильника. Один, без факельной свиты. Глазами Вилфрид узнал герб идущего за миг до того, как узнал бы его самого по звуку шагов. Кажется, даже не удивился. -Приветствую вас, тар. Нужна ли Герцогству моя жизнь или мой меч? Произнося эти слова, Вилфрид отнюдь не приблизился к решетке или тем более, к двери: это означало бы - "напрашиваться на протекцию". Возможно, даже и на пощаду - если мир перевернулся так, что нынешний посетитель вправе карать либо щадить. Вполне мог мир еще и не так перевернуться... Одновременно с последним словом Вилфрид поклонился в полном соответствии с этикетом, то есть - даже не имея возможности подчеркнуть движением, что есть-таки у него меч, хотя и костюмный. При некоторых поклонах, действительно, левой рукой придерживают эфес, но сейчас, увы, не тот случай. К счастью, хоть дверца его камеры как раз в этот миг догадалась чуть колыхнуться на петлях (сквозняк, что ли...), скрипуче сообщив: "Я не заперта!". Это был очень хороший поступок с ее стороны. - Ага... - произнес барон Бирби в задумчивости не ответив ни на поклон, ни на вопрос, - А вы, значит... - Находясь под стражей, место свое оставить разрешения возможности получить не имел, - пояснил Вилфрид, с определенным трудом выстроив фразу. Барон оглянулся через плечо - на противоположную камеру (пустую). Разумеется, все понял. - Трудно было остаться в бездействии? - спросил он с некоторым даже сочуствием. Этот вопрос, собственно, не требовал ответа, но Вилфрид все-таки ответил. Что именно - не сумел вспомнить, так как и в самом деле ТРУДНО: за эти часы пытка бездействия выпила его силы до дна. - Ага... - тар Саэмон еще какое-то время помедлил. Должно быть, взвешивая решение. Вновь скрипнула железная створка двери (да, сквозняк). - Что же, не буду вас отвлекать, тар. Потребуется ли Герцогству ваша жизнь и - или - ваш меч, прямо сейчас я сказать не могу: это было бы, как вы сами понимаете, нарушением законного порядка. Однако же полагаю, что в ближайшее время сей порядок востребует к Служению все жизни и все мечи, того достойные. Вилфрид сдержанно поклонился. Во всяком случае, ясно было одно: слова владетеля Дирби (или кто он сейчас по ранговому статусу?) не являются приказом или разрешением оставить камеру. - ... Единственное, что могу обещать: повторное рассмотрение вашего дела состоится в ближайшее же время. За этим я прослежу лично. Оставайся еще сомнения, что мир перевернулся - теперь бы они отпали. В том, прошлом мире барон Дирби не был полномочен произносить такие слова. А к словам он всегда относился с ответственностью. Как и тар Вилфрид Сэрогайн, разумеется. - ... Обождите минуту, тар! Барон, уже повернувшийся к выходу, замер неприятно удивленный: он, без сомнения, ясно дал понять - аудиенция (или что уж это там...) завершена. - Да? - спросил он таким тоном, что дверца, именно в этот момент снова качнувшаяся было на петлях, теперь почла за благо промолчать. - Ключ возьмите, - Вилфрид указал на нее, молчаливо качающуюся, рукой, - А то - непорядок... Несколько мгновений барон молча стоял, осознавая, что ему было сказано. Потом - осознал. - Благодарю вас, тар. - он запер дверь торчащим в скважине ключом - неведомо кем оставленным, извлек ключ. Потом проделал это же с соседней камерой, где прежде содержался маг. - ... Да, благодарю вас. Я вижу: вы знаете, что такое Порядок. Настал срок узнать это и другим. Да, настал! Не с моем хотении суть - по волею судьбы поставлен я на этот пост! И ее наивысшим ручательством... в переломный час... И, ощупью поискав карман, чтобы спрятать ключи (но не найдя его на латном облачении), барон удалился тем же напористо-лихорадочным шагом - под звон лат, под звон эндара. Под ключей тоже звон. * * * Дневник наблюдателя ... В походный лагерь мы вернулись ненадолго. Я, честно говоря, собирался только переправить туда Бздама!, не имеющего роли в ближайших эпизодах. Подумав, и Каато с собой захватил: у него роль есть, но совсем излишне оставлять его в Равиньоне одного - он, чего доброго, продолжит воспитательную работу... Еще подумав - и Хардыда позвал. По той же причине. ... Когда мы прибыли, выяснилось, что нет такой уж нужды немедленно отбывать обратно. Герой спит - служба идет. Вопрос: не надлежит ли мен сейчас все-таки немедленно и форсированно предаться угрызениям совести? Некоторое время назад ответ был бы таков: "Надлежит обдумать". Теперь он выглядит следующим образом: "Нет, не надлежит". А вот что надлежит, причем именно сейчас, так это еще раз промоделировать какую-нибудь из отработанных ситуаций. например, схватку с отрядом стражников. Мы с Каато изображаем сами себя, а тролль - отряд стражников. Меньше жертв не получается. Бздям! едва успевает регенерировать. Небезынтересно (впервые это заметил), что техника боя Темного Солнца весьма напоминает мою - разумеется, когда я в плотной форме. Ну, несколько жестче его техника: всего на порядок где-то. ... Наше плато понемногу начинает приобретать более-менее обжитой вид. Во всяком случае, центр его украсили непроходимые заросли могучей крапивы, окружающие деревянный нужник, искусно выполненный в виде нуль-Т кабины. Именно в этом сооружении восседает сейчас Хардыд, время от времени подавая реплики сквозь дверь. Практически это выглядит так: БЗДЯМ! (размахивая все той же колонной): Драка - хорошо-о! ХАРДЫД: Ты это уже говорил! КААТО (отсекает в запястьи левую верхнюю руку Бздяма!) ХАРДЫД: Ты это уже делал! Я (заинтересованно): Когда? (Уклоняюсь от удара колонны, направляемой теперь трехручно) ХАРДЫД: Давно и мысленно. (материализует картинку, изображающую первый миг схождения Каато с Арконном) БЗДЯМ!: О-о! Ого! Хорошо? КААТО (снова отсекает ту же самую руку в том же самом запястьи; как и прежде, подбивает отрубленную кисть обухом клинка, давая троллю возможность поймать ее одной из нижних рук и засунуть в рот) Я: Даже не похоже. (Обращаясь к Бздяму!): Попробуй вот так (иллюстрирую, как именно). ХАРДЫД: Да, внешне - не совсем А мысленно - в точности. Я специально отслеживал. БЗДЯМ!: Так? А, так! А-а! О! Совсем хорошо!! (атакует таким образом, что теперь отрубить ему левую верхнюю руку несколько затруднительно) КААТО: Не совсем. (Это его первая фраза) (Перерубает правую нижнюю в локте и, продолжив движение, всаживает меч троллю в бок - как раз там, где его теоретически можно разрубить пополам) БЗДЯМ! (возмущенно): Ну я же просил!! КААТО: Извини (проскользнув ему за спину, отсекает уже давно им обоим знакомую левую верхнюю руку) Тролль не успевает ни отрастить сразу две пострадавшие конечности прежде, чем колонна на отмашке ударилась о поверхность плато, ни переориентировать ее движение двумя оставшимися. И колонна, врезавшись-таки в каменистую поверхность плато, разлетается на куски. Я: Брек! (простерев между участниками веерный протуберанец, прекращаю таким образом моделирование) Отдохните пока. ХАРДЫД (по-прежнему сквозь дверь): Ну вот видишь, Твоя Гадость... Потребуй у него объяснений, а то я с такими требованиями к нему обращаться не рискую. Или попроси, если и сам не рискуешь. Я (обращаясь к Каато): ? Вопрос слегка зазубрен и окрашен в ультрафиолетовые тона. Разумеется, не потому я спрашиваю, что "не рискую". Все. Хватит этой разбивки на реплики. Темное Солнце объясняет. Оказывается, отсечение руки, по Дар-Ксански - щадящий прием, альтернативный, допустим, декапитации*. "Не будь задана иная цель - я и ТОГДА бы это совершил." -------------------------- * Ну, обезглавливания, если кто не знает ----------------------------- Наличествует определенное противоречие, так как все это - из отношений между достойными противниками, а Каато (что видно сразу) никого из убитых им вчера к этой категории не относит. Даже первого. -За что же такая милость? - все еще сквозь дверь якобы равнодушно замечает Хардыд (от него тоже противоречие не укрылось). - Он ведь только и успел, что подумать: "Это нече...!" -Сие не столь уж и мало, - впервые Каато обращается если не к самому Хардыду, то, во всяком случае, к двери, за которой тот укрыт. - Обладатель столь полюбившегося тебе клинка при встрече со мной вообще ничего не успел. -"Сие"? "Столь"? Мессир, ваш сотрудник-во-Зле настроился на эпический лад - немедленно прервите его, а то мы сейчас услышим очередное "Тэо об отрубленной руке"!!! Уже поздно. Мы уже именно и слышим Тэо об отрубленной руке. Рассказывают - шел однажды Каато Темное Солнце, не имея конкретной цели, и увидел в окрестностях трактира "На восьмом перекрестке" старика с длинным мечом, чья поступь показалась ему знакомой. Выйдя из тени, Каато отдал приветствие. Старик же ответил, взял оружие в позицию Северной Школы. Видя высокую сталь, произнес Каато: "Воистину, держишь ты в руках клинок больше лет, чем исполнилось мне. Странствуя в поисках Достойного, я, Каато, Темное Солнце, прошу согласия разделить со мной схватку". Ответил старик: "В шестнадцати городах, так же и в сорока двух поселках знают меня как Нгмадко, прозванного Судья. О тебе же мне сказали твои мечи". Была эта схватка схваткой достойных. Нгмадко-Судья разрубил своим мечом трактирный стол. но на третьем схождении получил смертельную рану в бок и, опустившись на одно колено, сказал: "Прежде думал я, что один клинок выстоит против двух меньших. Вот, ослабело мое искусство. Стало быть, вовремя взял ты мою жизнь. Не справился бы я и с Шадо С Копной Волос". Спросил тогда Каато, прижав его рану: "Знаю я, почему назвали тебя Судьей. Что за схватка у тебя с Шадо?" Ответил старик, теряя силы и кровь: "Шел я в деревню К-15. Нынче спор там за воду между ней и Джензелом, лордом усадьбы Харш. Слышал я, что нашел лорд Джензел ключ, перекрывающий воду. Пришлось бы мне, возможно, сражаться с ним, если так. Но Шадо С Копной Волос нынче охраняет его жизнь". Еще хотел сказать что-то старик, но умер. Каато же надел под одежду повязку Судьи, и, укрепив мечи в потайных ножнах, направился в К-15. Войдя в деревню, взглянул Каато на общинный парник и увидел - меньше деревня получает воды, чем следует. И, намотав на шею алый платок, вышел к площади, ожидая, что наймет его кто на работу. У дома, чей купол был когда-то выкрашен красным, окликнула его женщина: "Я - Йен-не, второй говорящий от имени этой деревни. Муж мой ковал мечи и разбирался в механизмах, но унес его жизнь пожиратель полыни восемь недель назад. Одна я живу и не хватает мне пары рук, чтобы чинить моторы и воспитывать сына. Вижу в тебе человека умелого и хочу нанять". Ответил Каато: "Не настолько известен я, чтобы говорить о себе. Однако умею то, о чем ты думаешь. Нет у меня пока пристанища и заплачу я работой за кров". И, сняв с шеи платок, намотал его на воротную планку. Сказала Йен-не жителям деревни: "Новый работник пришел, разбирающийся в механизмах. Починен скоро будет старый ветряк". Собрались деревенские на площади и стали пить сок прошлогодних фруктов. На втором часу топот раздался. Въехал в деревню лорд Джензел в сопровождении пятнадцати всадников. Сказал лорд: "Что радуетесь? Ужель будет мне втрое больше, чем ранее отдавали, и Меч, Разрубающий Камень?" Стала Йен-не на пустую бочку и отвечала ему: "Отнюдь. Почтовый топырь весть доставил. Шествует сюда Судья, чтобы споры наши разобрать". Усмехнулся Джензел: "Долга дорога сюда. Нынче много всякого и всяких свирепствует на дорогах, и стаи нелюдей-ренегатов прячутся под песком. Может и не дойти Судья". Поднял он руку, чтобы погасить ропот. И сдернул шлем один из тех, что приехали с ним. Густая копна волос дыбилась над челом его. Стал он перед лордом, заслонив его. И отпрянули деревенские, ибо увидели на его поясе два длинных кинжала, сделанных из зубов пожирателя. Каато, однако, лишь шаг назад сделал. Увидев это, сказал лорд: "Не встречал я прежде этого человека здесь". Сказала Йен-не, став перед Каато: "Путник. Наняла я его, ибо разбирается в механизмах". Усмехнулся лорд и ускакал в сторону совей усадьбы. Ближе к вечеру показала Йен-не Каато кузницу и мастерскую. Увидел Каато в кузнице недокованный меч и спросил, это ли Меч, Разрубающий Камень. Ответила Йен-не: "Третий год я его кую, и немного уже осталось. Для мужа я ковала его, и не получит его лорд Джензел". Вместе легли они, хотя и не было то зафиксировано в условиях найма, однако ж в середине ночи проснулся Каато и направился к усадьбе Меж тем лорд Джензел сидел под тентом на воздухе и развлекался созерцанием танцев, ибо бой на мечах не доставлял уже ему удовольствия; но одна из танцовщиц оступилась. Потому лорд повернулся к резервуару с водой, что сделан был из стекла, и приказал бросить туда провинившуюся. Говорил, усмехаясь: "Вот, иные гибнут оттого, что слишком мало воды у них, а иные - что слишком много". Многие смеялись, глядя на это, и никто не обратил внимания, как прошел Каато на хозяйственной двор. Между песчаными буерами прячась, вышел он к дальнему корпусу со стенами из ангарной стали и увидел на задах его площадку. Два ряда колючей проволоки окружали ее и трижды по два охранника посменно стерегли это место. Уклонился Каато от световой преграды и, подкравшись поближе, увидел. что выпирает в центре площадки из земли дугой труба, а на вершине дуги - колесо, с рулевым сходное. Не были охранники для Каато преградой, и дважды успел он провернуть колесо прежде, чем раздался колокол тревоги. А потом ушел невредимый и настолько незамеченный, что даже не убил никого. До рассвета вернулся Каато домой, лег спать и позже Йен-не проснулся. Проснувшись, взял железную шайку и на край деревни мыться отправился. Сидя в ней, намылил он уже больше половины тела, когда подъехали к нему четверо всадников. Был один из них Шадо С Копной Волос, а имена трех других упоминания недостойны. Один из них, на коне сидя, устремил к горлу Каато стальной гарпун с двумя остриями и сказал: "Не это ли называется "застать врасплох"?" Каато же, погрузив в воду левую руку, смыл с нее пену и, отведя ею гарпун за древко, сказал: "Молод ты еще. Не следует тебе играть с острыми предметами" И мыться продолжил. Правая же рука его так и осталась скрыта пеной. Тогда спросил Шадо, на оружии руки держа: "Путник, многое здесь тебе в новинку, но ведаешь ли, что случилось этой ночью в усадьбе моего господина?" Ответил Каато: "Ночь эту с женщиной я провел, и моюсь с утра, ибо будет днем много работы". Уехали всадники. Тем днем больше воды пришло в деревню, и обрадовались жители, говоря: "Полный урожай дадут парниковые грядки.". Каато же, к вечеру работу закончив и сказав: "Пойду прогуляюсь", снова в усадьбу направился. Меж тем спросил лорд Джензел Шадо С Копной Волос: "Уверен ли, что этот человек - не Судья?" Ответил Шадо: "Не к лицу Судье такой стиль и манеры. Что же до Судьи, то опасна дорога в усадьбу. Дважды по восемь твоих воинов стерегут подступы, и четырем бандам разбойников заплачено вперед за повязку Судьи. А если и дойдет он сюда, встречу его я со своими двумя клинками. Если же и меня не хватит, точно будет он после этого боя ранен и ослаблен. И легко будет его с башни застрелить". Каато же, снова до усадьбы дойдя, бросил в стеклянный резервуар метательный нож. Из древней стали был этот нож выточен и стекло пробил, и вылилась вода на землю. Знал теперь все Каато о том, где какая охрана стоит, и на охраняемую площадку прийдя, сразил он смену охранников; ключ водой управляющий, отвинтил и намертво заклинил. Разгневался лорд Джензал, что не может он более ключом управлять, и сказал: "То, что медленно хотел я взять, быстро возьмем". Был назавтра благоприятен ветер, и пришли они в деревню на шести буерах, и ранили многих, и сломали много оборудования. Шадо же захватил Йен-не в заложницы и увез ее в усадьбу, а Меч, Разрубающий Камень, отдал лорду Джензелу, ибо, даже с незавершенной проковкой, уже оправдывал он свое имя; и не было в округе меча, равного ему. Каато же в то время в деревне не было, ибо сын Йен-не в тот день ушел в пустыню и не вернулся, а кроме Каато не было кому его искать. Нашел Каато ребенка, что провалился в воронку, живулей выкопанную. И порадовался, что была то лишь живуля, а не полулюди-ренегаты. Вытащил он мальчика на конце своего пояса и в деревню вернулся. А вернувшись, переложил мечи из тайных ножен в явные и, красный платок вокруг головы повязав, двинулся к усадьбе. ... Меж тем стражник, что стоял в усадьбе у подзорной трубы, сказал: "К бою. Движется к нам воин странного вида". Не шесть, но восемь буеров выслал против него лорд Джензел, но лишь один из правящих ими достиг Каато, ибо не было у того недостатка в складных звездах и метательных ножах. Тот же, кто достиг, вновь нацелил на Каато свой стальной гарпун с двумя остроконечиями, но ударом руки перебил Каато тростниковое древко и, длинный прыжок совершив, вонзил тому воину обломок в горло прежде, чем ноги его коснулись земли по другую сторону буера. Став на землю, сказал: "Воистину, не стоило тебе играть с острыми предметами". Удвоил лорд охрану, но, не обнажая своего оружия, вошел Каато на внутренний двор, сражаясь оружием тех, кто пал в этот день от его руки. Стал он перед главной лестницей, и вышел ему навстречу Шадо С Копной Волос, держа нож у горла Йен-не. И сказал Шадо: "Жизнь ее - за схватку". Каато сказал: "Хорошо". Спрыгнул к нему Шадо и скрестили они свои клинки. Прошло четыре захода, и каждый из них был ранен. Но нельзя еще было определить победителя. В этот миг один из людей лорда, сражающийся тяжелой лопатой (Древнее лезвие которой по ТТХ превосходило средний меч), увидевши, что Каато стоит к нему спиной, ударил, намереваясь снести голову. Но уклонился Каато и от этого удара. Шадо же, развернувшись к тому человеку, тотчас пронзил его обоими мечами и сказал остальным: "Не просил я кого вмешиваться в эту схватку". Каато же отметил: "Много говоришь, сбиваешь дыхание". Продолжился бой, и на новом заходе выбил Каато один клинок из руки противника и, парировав второй, нанес своим левым мечом такой удар в грудь Шадо, что, пробив ее, застрял меч в железной стене башни. И то была смертельная рана. Видя это, схватил лорд Джензел одной рукой меч, а другой арбалет и, стоя на башне, воскликнул: "Ну, что скажешь, убийца?! Меч, Разрубающий Камень, у меня в руке. Взрывающаяся стрела на тетиве моего арбалета, и алый луч рвется из линзы на нем, выискивая цель. На тридцать шагов длинномерней мой бой и не уйти тебе. Итак, что скажешь напоследок, убийца? Не это ли называется "застать врасплох"?!" Каато же, следя за его пальцем на спусковом рычажке, ответил: "Воистину, дело не в длине оружия, а в умении им сражаться". И одновременно с первым словом этой фразы шагнул в сторону, стряхнув с себя пятно алого цвета, точно пыль; одновременно со вторым - бросил свой праворучный меч так, что полетел то дальше, чем метательный нож способен, поразив лорда сразу и большим, и малым остриями. Взглянув на простершееся у подножья стены тело лорда, Каато "Вышел стрелять - так стреляй, а не болтай" - сказал. Йен-не же, упавший арбалет подхватив, "Прочь все!" - сказала. И разбежались слуги лорда. Шадо же еще жив был. И спросил он, обращаясь к Каато: "Узнал я тебя по мечам, Темное Солнце. Достойно умереть от твоей руки. Но не слышал я, чтоб был ты Судьей. Как?" Ответил Каато, повязку Судьи из-под одежды достав: "Вот повязка Нгмадко-Судьи, и его кровь на ней. Не пристало убийце покидать этот мир, не выполнив своего дела".Выдернул Шадо из стены и из себя меч Каато и, положив его к ногам Темного Солнца, умер. Йен-не же поднесла ему второй меч и хотела было подать также Разрубающий Камень, но вложил Каато свои мечи в ножны за спиной, сказав: "Ковала для мужа, выкуешь для сына". И покинул Усадьбу Харш. Красный плат он, уходя, оставил в К-15, повязку же Судьи - нет; и фигурирует она в еще одном тэо. Два года минуло, и сидел как-то Каато на постоялом дворе одного из шестнадцати городов, когда вошел туда юный воин, говоря, что ищет Каато. Услышав это, повернул Каато голову и спросил, зачем. Ответил юноша, что хочет разделить с ним схватку. Каато же окинул взглядом сперва руки его, потом - одежду, и, не вставая, сказал: "Не сражаюсь я с тем, чье имя мне неизвестно. Воистину, следует отличать бой от бойни". Ответил юноша, покраснев: "Тогда знай, что я - сын владельца усадьбы Харш. Кровью будет заплачено за то, что ты сделал". Вышли они во двор, и выломал Каато из ограды, что из металлических труб длиной в три четверти роста была сделана, две трубы, и, бросив одну из них юноше, сказал: "Воистину, два клинка - не больше, чем один. Судья не сумел доказать мне обратное; ты ли докажешь? На этом будет сражаться. Воистину, не всегда сын отвечает за дела отца". Юноша же, оружие поймав, воскликнул: "Кровью будет заплачено за то, что ты сделал", разумея не поломку ограды. И, перехватив трубу подобно копью, метнул ее в Каато, но уклонился тот от удара и обнажил один из своих клинков, держа его обратным хватом*. Юноша же вынул из-под плаща длинный меч с рукояткой для хвата двумя руками, выточенный из роторной лопасти**. И подумал Каато: "Хуже смерти для него потеря руки". И войдя под его широкий удар, срезал юноше голову вместе с правой кистью. ---------------------------------- * Для непонятливых: швырнув трубу, молодой человек тем самым постулировал наличие у себя под плащом чего-то большого и клинкового (как будто Каато прежде не догадывался!), потому что последнее оружие не мечут. А биться против клинка безоружным Темное Солнце в данном случае сумел бы, но это считается оскорбительным для обоих противников. Каато же был вежлив. **Для совсем уж непонятливых (надеюсь, ты, дорогой читатель, не входишь в их число): в посттехнологическом Дар-Ксане такая штука стоит потрясающе дорого - значит, сын Джензела во имя самоубийственной мести растратил остатки отцовского достояния. В этом и воль следующей фразы (поступка тоже). Мяу? * * * ... Все это время Извращенный Клирик буквально кипел от возмущения: прямо-таки струйки пара над крышей поднимались. Едва Каато умолк - Хардыд с негодующим воплем вылетел из своей кабинки, как дурень из писаной торбы... я хотел сказать - как гоблин из табакерки, даже забыв оправить костюм (отчего, правда, тот не стал более непристойным). И обвинил Темное Солнце во всех смертных грехах, сразу, а паче всего - в плагиате. Оказывается, все или почти все базовые элементы этого тэо взяты из известных Хардыду источников. Главным среди них является какая-то пленка (лента?), которую Хардыд вслух именует "Свинцовым закатом", хотя на его пятнадцатой в глубину тщательно экранированной мысли выгравировано название "Рассвет (заря), выкованный(ая) из металла с зарядом ядра 26 и некоторыми легирующими добавками". Или "Стальной рассвет" - что менее точно, но тоже правильно. Сцена с купанием, сцена с заложницей и половина реплик - якобы оттуда. И другие сюжетные ходы. И буера. И крепость. И лопата как оружие солдата. Даже облик основных персонажей - чуть ли не включая самого Каато - тоже вроде бы там соответствие имеет. Почти всем остальным участникам. мыслям и фразам тоже отысканы какие-то другие аналоги. Даже рассуждению "Лучше один меч, но большой - чем два маленьких, но вчера". - И вообще, ниндзя, то что - в разработке сценария участвовал?! -Нет, - без особого чувства сообщает Каато. - Что дозволено быку, нельзя Юпитеру. (Как я понимаю - намек на Хардыдово участие в подобных делах, которое он прежде отнюдь не скрывал.) -Откуда ты взял эту фразу? - потрясенно интересуется Хардыд. -Ты ее только что подумал, - с прежним спокойствием поясняет Темное Солнце. Хардыд что-то невнятно бормочет, избегая на сей раз швыряться обвинениям в грехе плагиата. * * * Вообще, критику со стороны Извращенного Клирика Каато воспринял без интереса, заметив лишь, что "... должно быть, миры сопрягаются сложнее, чем то раньше представлялось". Как ни странно, эта мысль Хардыда успокоила. * * * - Между прочим, мессир - наш Герой сейчас собирается героически погибнуть совсем уж героической смертью. Поможем? * * * ... Наконец, слуги поняли, как им приступить к делу. А поняв - вскоре решились. Все же не сразу. Им, наверно, это казалось осквернением трупа: то, на что они решились. И потому - решились не ранее, чем поблизости обозначилось несколько человек, одетых с яркой франтоватостью и держащихся до странности свободно. ... Вплотную к телу обрубил один из слуг древко рыцарского копья. А потом, взлезши на стремянку и упираясь ногой - сдернул тело тара Дотмона с намертво засевшего в воротном щите обрубка. Обрубок этот, окровавленный, так и остался непристойно торчать. На него поспешно набросили чей-то плащ, скрывая с глаз. ... А тело наставника положили на два других копья другими плащами связав их в подобье носилок. И понесли. И все, кто ни был там на внутреннем дворе - смотрели на него. Даже эти, в ярких одеждах, бывшие тут вовсе ни к седлу, ни к стремени. Вот так. Вот так медведя несут после призовой охоты - на сооруженных из копейных древок носилках, между двух - или четырех - коней. А все, кто есть вокруг, стекаются ближе: смотреть, какой он БОЛЬШОЙ. Вот так. И не в том беда, что на древковых косилках повезут, все там будет - а беда, если Верховный Охотник, лишь мельком бросив взгляд, разочаровано произнесет: какой он был МАЛЕНЬКИЙ! И выпустит кольцо дыма из трубки. Затем - еще семь колец. А потом добавит: это не медведь, это - заяц... Или не добавит. Все равно. Вот так... ... Из комнаты слуги Маллин через окно все это видел. Видел - как несут. И был он уже одет. В одежду слуги, слугой оставленную у ложа: тот ночью, наверно, тоже в чем был выскочил. И меч у него был на поясе. Короткий меч, который подобает носить слуге... с которым тот, кто в одежде слуги, внимания к себе не привлечет... Отстраненно и холодно - только так он сейчас и мог - подумал: должно надеяться, что слуга погиб. Потому что, если иначе - это просто-таки воровство получится. Если же не иначе, а именно так - то не долее чем через час он, Маллин, лично принесет этому слуге объяснения и извинения. При личной встрече. Именно. Вот как он думал... * * * Он ошибался. Час с тех пор миновал давно. А Маллин встречи со слугой все еще не удостоился. То есть наоборот. Оказывается, не так-то просто подобраться вплотную к правителю (незаконному!) замка (страны...). Даже в одежде слуги. Особенно в ней! И даже (особенно...) если этот правитель расхаживает по замку в сопровождении малой свиты или вовсе без нее. Потому она и мала, что не поспевает. Правитель же стремительными перемещениями режет замок, все еще погрязший в панике, на ломти. И совсем неожиданных очертаний оказываются эти ломти... Для слуги и для слуг. И вообще для всех. Притом паника, нарезанная этаким вот образом, совершенно неожиданно начинает затихать. И вот когда она затихнет... Надо успеть прежде, чем затихнет. Однако многое неясно. В частности - когда произносить девиз. До удара или после? Если после - то, конечно, сразу. Потому что почти тотчас вслед за этим убьют. Это единственное, что сомнений не вызывает. Ну и то, что девиз надо произнести не после того как убьют, тоже вне сомнений... Но после удара (однако прежде, чем убьют) - тоже не совсем хорошо. Потому что тот, кто получит удар, может девиза и не успеть услышать. И это будет нарушением рыцарственного канона. Ни в одном из преданий не говорится, чтобы благорожденного врага сперва убили, а потом изволили объяснить - за что. Даже Ийри, престолонаследник осгардский, сто лет назад, сразив узурпатора, ухитрился сделать это в согласии с каноном (вроде бы). Хотя девиз Осгарда тогда, как и ныне состоял из пяти слов... И кольцо ему на палец, Ийри Осгардскому! У него были свои дела. Может, узурпатор, замерев в церемониальной позе, вежливо слушал его, прежде чем упасть. Или же, замерев в церемониальных позах, слушали телохранители узурпатора - прежде чем... Ты не сто лет назад и ты не в Осгарде, тар Маллин, принц Маллин! Одно Маллин осознавал точно: до удара девиз он выкрикивать не будет. Знал себя и знал Барона. Попробуешь "до" - выйдет "вместо". ... Между прочим, вовсе не принц ты, тар Маллин. Герцог. Великий Герцог - вот кто ты теперь. Несколько мгновений, страшных мгновений прошлой ночи, ты пребывал в ранге престолонаследника: когда отец - уже..., а брат - еще не... И вот теперь... Теперь - Маллин как раз позабыл девиз. Знал бы наставник... Наставника - нет. И еще вдруг кое-что обнаружил Маллин: он опять не угадал, где следует ожидать тара Саэмона. Вовсе его тут не оказалось. И вообще никого не оказалось в этом ярусе. Шорох. За спиной. * * * - У-ти, какой мальчик! Маллин не оглянулся. Эти слова не могли относиться к нему: так - его не окликнут, даже принимая за слугу. - А куда это мы идем? - все тот же злокозненный голос. ... Нет, это все-таки обращались к нему. Больше просто не к кому здесь. Маллин обернулся - и чуть не рухнул. Сзади стоял НЕКТО. Даже не стоял, а как бы неподвижно крался, с пародийной преувеличенностью повторяя движения Маллина. Был он неописуем, и был он неузнаваем; но яркая раскаска волосяного гребня, заменяющего прическу... Там. Он был там, тогда. С теми. Один из тех. Один из тех! И меч, предназначенный для Барона, сам скакнул в Маллинову ладонь - а тело, опять же само, вспомнило все, что было им усвоено на нечастых уроках пешего боя. О, наставник! ... Трудно сказать, как это получилось, но клинок Маллина с шипением рассек воздух - и ничего кроме; сам же Маллин вдруг оказался по ту сторону от неописуемого, поднимающимся с колен. Причем тот вроде бы даже не изменил позы - пародийно-крадущейся. Точнее ее описать было нельзя. Как и его. И глумливо ухмыльнулся вдобавок. * * * Дневник наблюдателя ... После сцены в герцогской опочивальне Хардыд, разумеется, пристал ко мне с объяснениями - зачем я тогда испортил ему бросок. Объяснения последовали. В ходе их реакция Хардыда менялась от "... Такой мальчик! Ну, если он действительно ТЕБЕ нужен..." до "... Значит, я снова все понял в меру своей распущенности. А вообще-то ему было бы со мной хорошо. Правда, потом я все равно бы его бросил - чтоб ему было, кого ненавидеть..." В глубине ментала у него при этом вертелась следующая мысль: "Береги честь смолоду, о телегу - зимой". Так или иначе. Извращенный Клирик уяснил для себя, что форсированное половое просвещение Героя - тем более при его, Хардыдовом, посредстве - в мои планы не входит. Потому я сейчас без тревоги наблюдаю, как Хардыд уворачивается от героевых атак, пихает его пузом, дергает за уши, в какой-то момент даже ухватывает за нос развилкой своего посоха (есть там специальных зажим) и водит, словно пойманную рыбу или бодливого быка за кольцо. Видимо, последняя ассоциация приходит в голову и самому Хардыду: он отбрасывает посох и, доставши из сумки складную мулету, проделывает ей серию пассов, сопровождая их совершенно не декодирующимися в этом Мире воплями: "Таро! Фас! Цоб-цобе!" Да, без тревоги я на это смотрю. Пока. Но, уж точно, без радости. Кроме меня, за всеми этими действиями Хардыда следит еще и Темное Солнце, стоящий у дальней стены и практически неразличимый на ее фоне. Вот он-то наблюдает с подлинным интересом, я бы даже сказал - с удивлением. Впервые он видел Хардыда в деле. В том, что сам может счесть делом. Потом он скажет Извращенному Клирику: "А знаешь, ты мог бы у нас выжить. Правда, не везде". Хардыд воспримет это как комплимент, немедленно украсит свою грудь комплектом из пяти золотых звезд и какое-то время, пока не надоест, будет говорить бессмысленно-гнусавым голосом. Но это - потом. ... Нет, совсем уже без удовольствия я слежу за происходящим. Пора прекращать. Тут Герой заметил Каато. И все почти сразу прекратилось. * * * ... Задыхаясь от ярости и унижения. Маллин в очередной раз оказался отброшен к стене. И стена - распахнулась. Вернее, стоящий у стены сбросил с плеч свой плащ-под-цвет камня, становясь видимым. Лица его Маллин прежде не видел, да и теперь едва рассмотрел. Но два его меча - видел. Ночью. Окровавленными. Кажется, он бросился. Кажется, он даже бросился не ОТ, а НА. Кажется... Точно выяснить это вряд ли удастся. Спустя очень краткий отрезок времени, о котором не сохранилось внятных воспоминаний, Маллин, почти не раненый, оказался скручен и связан так, что не то чтобы высвободиться - пошевельнуться толком не мог. А еще через очень небольшое время Маллин обнаружил, что висит на плече у одного из этих своих врагов (судя по всему - первого) головой вниз, точно мелкая добыча: заяц, не медведь... И видеть при этом он может, а вот говорить - нет: отвратительного вида и запаха (и вкуса) мантия, составляющая чуть ли не единственную одежду врага, надежно укутывает Маллину нижнюю часть лица. Как кляп. Или - маска. Мельканье коридоров. Мелькание спешащих в обгон и навстречу, слуг и не слуг. вообще - мелькание. Лязг. Чеканный шаг латной стражи. Только у одного сейчас, пожалуй, может быть такая свита... Да. Это - он. И плащ у него уже соответствует узурпированному статусу: с соответствующим же гербом, герцогским... Свита, правда, еще в гербах Дирби - не сыскать на всех нужных плащей. - Кто таков? - со скрипучей подозрительностью задал Барон этот вопрос. -Не обращайте внимания. Халтуру на дом взял, - небрежно отвечает голос, еще более омерзительный, чем мантия. ... Именно тогда Маллин, собравшись с силами, попытался высвободить лицо из складок ткани, одновременно выкрикнув родовой девиз (вспомнил его). И это ему не удалось. Ни то, ни другое. -Без меня только допрос не начинайте! - произнес Барон, все еще с подозрительностью, но уже довольно-таки формально. У него, конечно, имелись сегодня БОЛЕЕ важные дела. Хотя бы по поиску некой головы. И при всем уважении к Порядку, этим делам он должен был отдать приоритет по сравнению с личным присутствием на допросе Единый-весть-кого... Не до зайцев. На медведей охота. ... А Маллина несли прочь. Несли, мерзким голосом напевая мерзкую песню о любви Летучего Ужаса. старшего среди Кольценосцев, к красотке из народа Ушедших. И когда Маллин осознал, куда именно его несут - то, заледенев от ужаса (не летучего), рванулся так, как не пытался он вырваться даже при виде Барона. Чтобы высвободиться или умереть - вот как. И не высвободился. И не умер. А тот, кто его нес, кажется, вообще не принял эту дилемму во внимание. Пыточный каземат. Он, врубленный в скальное подножье - был древнее замковых построек. Предание относило его к эпохе Старого Равиньона, который и звался-то по-другому... В ту пору еще не был рожден Эллеасил, первый Король, бившийся последним мечом на подступах к предпоследнему замку. Нет сил вспоминать предания. Сейчас - нет. ... Что бы ни располагалось тут в миновавшую Эпоху, для нынешнего Равиньона это был - пыточный каземат. Еще поколения три назад, при прадедах, он таковым был. Потом как-то вызрела в умах и нравах идея, что заниматься этим прямо в черте замка-столицы неприлично. Да, строго говоря, и нужда отпала по завершении Малых войн. А пыточный каземат - остался. Слуги и Служители, как должно, поддерживали чистоту самого подподвального зала и хранящихся в нем приспособлений. Для того же, чтоб содержать последние в рабочем состоянии, был свой штат слуг и Служителей - малочисленный, но гордый верностью древней традиции. В совсем уж давние (не для замка - для принца) времена Арконн, тогда еще далеко не опоясанный, затащил туда младшего брата. А может, тот даже и сам старшего подзуживал: был, кажется, у них спор - "на слабо". Тогда еще находилось им, о чем спорить... Помнится, осмотр достопримечательностей тогда продлился очень недолго. Гораздо менее долго, чем старший потом смеялся над испугом младшего: громко смеялся, старательно, прямо-таки из последних сил... ... Совсем уж запредельно злодейским голосом выводя последний куплет (о том, что назгул и эльфийка, по всем переводам - не пара, не пара, не пара...) тот, кто нес Маллина, пихнул ногой дверь. И дверь без скрипа распахнулась. "... И не было там никаких иных чувств, кроме Ужаса и Власти..." * * * Дневник наблюдателя ... Этот разговор происходил, разумеется, не словесно, и в форсированном темпе восприятия. Начат он был в тот миг, когда Хардыд занес ногу, готовясь перешагнуть через порог пыточной камеры. - Смотри, не сломай... - Ты имеешь в виду это (Хардыд визуализирует образ посоха, ухватившего за нос) или это (визуализирует образ носа, ухваченного посохом)? - Ты, Враг забери, отлично понимаешь, что я имею в виду! моя фраза недвусмысленно окрашена алым, иглисто-морозным. - Если, мессир, вы в виду имеете хозяина носа, то вы ошибаетесь. Причем глубоко. Так его не сломаешь: на редкость прочный материал. - Ты уверен? - Я - да. А он - нет. Тебе же рекомендую примкнуть к моей позиции: в ремесле душеоценки ты, как уже говорилось, сравнительно со мной - котенок.. - Как бы там ни было, будь осторожней. - Ну конечно, конечно... Для осторожности все это и делается. - Я СКАЗАЛ - БУДЬ ОСТОРОЖНЕЙ! - М-м-м... Бр-р-р! Намек понял. Мессир, поясняю свою мысль: ломка носа, посоха и, тем более, характера как цель не ставится. А вот некоторые стереотипы ломать нужно, причем - срочно. Иначе Герой найдет-таки возможность отдать свою жизнь за нечто маловразумительное. Скоро найдет. Еще в этой главе. А такой исход, уж поверь мне, противоречит всем канонам. Да и твоим глобальным планам противоречит. Я уже не говорю, что он - исход - просто по-человечески неприятен. Чуть подумав, Хардыд добавляет: - По-нечеловечески тоже... Короткая пауза. - Согласен. Значит, ты думаешь... - Угу. И тебе советую. И Герою тоже, само собой. Но он пока что такие советы принимать не способен. Его еще мучить и мучить, - именно так Извращенный Клирик проставил ударения, - прежде чем он окажется пригоден к употреблению в сюжете большими дозами. - Но все-таки будь поосторожней... - Да таки буду же, куда денусь! - сообщил Хардыд уже с раздражением. И переступил порог. И сразу же скомандовал Каато, шедшему рядом: "Так! А ты теперь будешь стоять в том углу и ЗЛОВЕЩЕ улыбаться, пока я буду мучить ребенка... Нет!!! Просто улыбаться - а то он нам все сразу расскажет, и потом никогда себе этого не простит!" * * * - ... Мясокрутка имени святого, имя которого тебе знать необязательно. Одна штука. Назвав этот предмет, Хардыд тут же извлек его непонятно откуда. Маллин уже знал имя своего мучителя. Тот ему сразу и представился по всей... по всей бесформенности, да. Включая титул "растлителя малолетних преступников". Никаких действий в рамках этого титула он, правда, не предпринял. Но вот коллекцию пыточных инструментов взялся пополнить кардинально. - Сиденье, э-э-э... виноват, кресло имени воителя, которого тебе, мальчик, тем более не обязательно знать. Тоже одна штука. Маллин с первых же мгновений твердо пообещал себе, что ничего, НИЧЕГО говорить не будет - и теперь главным образом на этом обещании и держался. Самым страшным был не вид вновь и вновь доставаемых откуда-то инструментов. Страшнее казалось другое: вовсе Маллин не мог представить, ЧТО ИМЕННО ему придется не говорить. Хотя вид инструментов - тоже страшен был... - Сапоги испанские. Две пары. Да... Ну... Нет, пожалуй, отложим для кого-нибудь четвероногого. К пыточному станку был прикован Маллин за правую руку. Пошевелиться - мог, но имелась причина этого не делать. Хотя однажды едва сдержался: когда палач его, неловко взявшись за футляр с разнообразными напильниками рассыпал их; а собирая - просмотрел один, как раз тот, что, кажется в пределах досягаемости. Пришлось напомнить себе о многом. Прежде всего - что напильник не нож; а браслет, кольцом охватывающий его руку - не веревка. И не веревка та цепь, что тянется к станку от браслета. - Это что? Ну надо же - сам забыл... Ладно, обойдемся. На второго из палачей, со странной улыбкой наблюдавшего за все этим, Маллин взглянул лишь один раз. И тут же отвел взгляд. - А перегонный куб какой дурак сюда поставил?! Ах, я же сам и поставил... Нет мальчик, ЭТОГО тоже можешь не опасаться: не для таких, как ты, предназначается. Вот будь ты разумной амебой... Но ведь ты - не разумная амеба, правда? Продолжим... Жеста. Не пьеса для благорожденных зрителей - а низкопробная жеста, наспех поставленная за малую плату и со скверным выбором актеров. Вот на что это похоже (наверно). Но мысль эта Маллину облегчения не принесла. Сейчас он только одно мог: сидеть молча, с каменным лицом, будто творимое вокруг его не касается. И даже не от кого было узнать - удается ему это или нет. Копил силы для Последнего Проклятья. Никогда в него не верил, и сейчас рассудком не верил тоже - но на рассудок сил уже не оставалось. Что, тар Маллин - глубоко ли проник ты в замыслы Властелина Темной Цитадели? Иные стены вокруг тебя, и темны они лишь мраком замкового подземелья. - П.Г. Тычина. "Стихи о Родине", однотомник издания года тысяча девятьсот сорокового... Читать вслух, привязав пытуемого к дереву; читать на языке пытуемого не долее пяти минут - иначе пытуемый загнется... так... а на языке оригинала - не долее трех минут: иначе загнется дерево... та-ак... при чтении - надежно закупорить уши: иначе загнется читающий... Когда же пытуемый впадает в беспамятство - испытание, не увлекаясь, прекратить... Та-ак... ... Что-то говорил слуга Темного Властелина еще, но не слышал Маллин этих слов, в мыслях своих идя к выходу, ища дорогу. будто слепой; перед глазами же его были склоны Митримских гор, освещенные ярким солнцем (странные всадники вдруг пронеслись по тем склонам, верхом на иноходцах не конского вида), и - звезды над ними, в безмерной, бессолнечной темноте... Три звезды, мерцающих во Тьме. И контур созвездия - подобен секирной кромке. Словно пламя задутой свечи, угасли две из них, что по краям. Средняя же, мерцая, разгорелась - и стала подобной бронзовому грузилу, утыканному шипами. И вознеслась над Миром в смертельном взмахе. Звезда Кистень. Звезда Кистень созвездия Топора. - ... АКУ-6 системушка, модулируемая пилообразненько... - это было нечто, устрашающе зазубренное и для понимания недоступное уж вовсе. А потом на свет был извлечен предмет, вдруг показавшийся ужаснее всех остальных. Это была табличка с загадочным текстом (ПЕРЕРЫВ НА ОБЕД), писаным неведомыми рунами багряно-алого цвета. Палач примостил ее так, что надпись эта, будто сочащаяся живой кровью, оказалась прямо напротив лица Маллина. Будто в душу глянула, закогтив ее крюкастыми изгибами рун. Когда же палач вновь потянулся к своей суме - Маллин чуть не вскрикнул. И тогда бы - все, тогда - конец, это, он явственно понимал, все равно как если , из последних сил удерживаясь за что-то над краем пропасти, вдруг разжать пальцы: дальше - только паденье, паденье, паденье, стремительно проносящаяся мимо-вверх стена - мимо, вверх, и не остановиться, не удержать себя... Этого - нет. Он все же удержал себя от вскрика. * * * Дневник наблюдателя - Что ж ты, так сказать, умелец!!!, расстояние неверно рассчитал?! - Не волнуйтесь, шеф. Все под контролем... * * * ... И, босиком став на ту тропу - сделал по ней два шага. Не более. Не было там света - лишь багровые сполохи. От пыточной жаровни в углу. И от факелов - где? Не здесь. В коридоре. За перекрытым решеткой окном. И - качнулось их пламя. - Принц! Э-эй, принц! Голос тих и нерешителен до того, что, кажется, вот-вот прорвется защитной грубостью. Наверно, он - голос - уже заподозрил, что обращаться к принцу подобает как-то не так. И что даже в этой ситуации ему, голосу, за неподобающее обращение сейчас укажут на дверь. Вернее - на окно. Зарешеченное. Откуда знать подобающее обращение юному воришке, который и эшафотную фразу-то выговорить не смог... - Помочь? - довольно глупо осведомился воришка некоторое время спустя, убедившись, что его не гонят (а может, он даже думал - Маллин стражников кликнет?) - Помоги... Воришка тут же сунулся было между прутьев - однако сразу и застрял. хотя был щупл и мал ростом. Впрочем, нет: застрять он себе не позволил. - Не пролезу, - огорченно сообщил он очевидное, подавшись назад. - Ладно... И как-то очень проворно исчез вновь толкнув Маллина на тропу Отчаянья. Но, как и прежде, недолго пришлось по ней идти. Юный вор снова показался за решеткой окна, в свете коридорных факелов. - И к двери отсюда хода нет... - он сделал какой-то сложный жест, должно быть, описывая из гиб коридора. Что делать-то будем, принц? - Герцог... - поправил его Маллин, так как это воистину было единственное, что он мог сейчас делать. - Ну? - воришка поверил сразу; потянулся было сдернуть с головы шапку - но ее и так не оказалось, - А я - Тэн, - (конечно же, он счел, что не представиться ответно будет нарушением учтивости), - Коротышка Тэн из округа Дерева; может, слыхал? - Да. - ответил Маллин, имея в виду, конечно, округ. Он все округи Герцогства знал. Его хорошо учили. Хорошо. - Ну так я ж стараюсь! - прямо-таки засияв от гордости, похвалился Тэн, видимо, ни на миг не усомнившийся, что ввиду имелось его имя. Тут они вдруг оба осознали, что какой-то у них совсем неуместный разговор сейчас завязался - и примолкли одновременно. - Слушай, - Маллин не выдержал первым: ну, хотя бы потому, что для него это был именно первый разговор, с той поры, как... С той поры, как! ("И последний!" - жестко уточнил он мысленно; с палачом, когда тот вернется, не будет разговора.) - Слушай... А как ты... Откуда ты здесь - вообще? - Да я - так? - Коротышка как-то неопределенно повел рукой. Жест был весьма красноречив, однако из него главным образом и следовало, что он, Коротышка - так... Разговор опять прервался. И вновь первым заговорил Маллин: - Нож - есть у тебя? - Что? - Нож - есть? Брось его мне.... Он произнес это, будто залпом выпив чашу холодной воды. Очень холодной. - Не положен мне по рангу нож-то, - словоохотливо пояснил вор. - У нас и полноправные гильдиеры-то большей частью работают со взрезкой - вот с такой, - он двумя пальцами достал из кармана обломок лезвия, что ли - совсем крохотный - продемонстрировал его Маллину, и тут же спрятал поспешно. - А у меня и ее нет... Он наконец, осекся, вновь сообразив, что куда-то не туда увел его разговор. Теперь пауза продлилась дольше. Здесь, в каземате, тишина становилась жуткой уже после первых мгновений; и на этот раз первым не выдержал вор: - Слушай, принц... А ты тогда чего - вот это? Все-таки навыки жестикуляции были у Тэна потрясающими. Он же ничего такого не сделал, его "вот это" опять свелось к неопределенно-волнообразному движению руки - однако даже этот жест вполне ясно обрисовал, как некто, прикованный за правое запястье, из последних сил тщетно пытается пододвинуть к себе что-то ногой. - Напильник... - слово это Маллин произнес абсолютно недрогнувшим голосом. Возможно, здесь был второй его подвиг. - А? А! - Тэн то ли понял, то ли просто увидел, - А-га... И вдруг Коротышка сделался необычайно сосредоточен. Пожалуй, даже нельзя сказать, что он изменился - это просто был совсем другой человек. Откуда-то на свет возник тонкий, но, видимо, прочный тросик с когтистой лапкой маленького якорька на конце. До предела просунув руку между прутьями решетки, Тэн плавно раскрутил его - и метнул неожиданно красивым движением. Промах. Еще и еще бросал, метясь по неудобно расположенной, маленькой, едва видимой в багряной полутьме цели. Будто выуживал на редкость упрямую рыбу. Где-то на дюжинный раз - зацепил и даже смог малость подтянуть к себе. Дальше пошло веселее. Всего же, наверно, вор предпринял не меньшее число попыток, чем Маллин. Наконец, подтащил напильник достаточно близко. чтобы прихватить рукой. Но взялся за него не сразу: сперва бережно смотал и припрятал шнур с якорьком. Потом - взвесил напильник на ладони тщательно примерился и швырнул рукоятью вперед. Он рассчитал точно: напильник должен был упасть совсем рядом с Маллином. Но не упал - Маллин поймал его на лету, левой рукой поймал. Кажется, Тэн чуть удивленно присвистнул: "Из тебя, принц, будет толк! Валяй к нам в гильдию - я за тебя словечко замолвлю, принц!" Всего этого, разумеется, вор не сказал. "Герцог!" - этого ему Маллин тоже не сказал, разумеется. * * * Дневник наблюдателя Соседняя камера, тоже врубленная в скальное подножье замка. Двое, Хардыд и Каато подслушивают (подсматривают) через сложную систему потайных оконец, а отчасти помимо нее. И дух мой витает над ними. - Та-ак... Так-так-так... Так! Мессир, первичный контакт состоялся. Дальше развивать его вот прямо-таки сейчас не в наших интересах. Я прерываю? - Ну да, как договаривались. - Отсчитывай пять секунд. Время пошло. Чтобы "прервать контакт", Хардыду и двух секунд не потребовалось. Он просто высунулся в коридор и гулко кашлянул. И все. И нету Тэна - лови, кому бегать охота! Тут к тому же и нет обязанных ловить. Дальше по замку Коротышка, правда, от опасных встреч не застрахован - но он сумеет их избежать, сумеет... И на этом мы расстанемся с ним. Временно. Но - довольно надолго. - А как там наш принц-герцог? Принц-герцог, похоже, не обратил внимания на то, что вор исчез (а может, решил, что Тэну и нет оснований больше тут задерживаться). Он сейчас очень занят. Почему-то работа у него идет медленнее, чем планировалось. - Ты какой напильник ему подсунул? - спрашивает Каато, тоже, Очевидно. заметив. - Круглый, конечно. А что? - Трехгранным удобней... - Во-первых, трехгранный напильник в пыточном наборе - нонсенс. Во-вторых, пусть учится. В третьих, осознанное действие - медленное действие, долгое действие... - Смотри... - Темное Солнце, кажется, всерьез обеспокоен (кто бы мог подумать!), - В крайней спешке при крайней опасности, бывает, пилят не только цепь... Хардыд, тоже обеспокоившийся всерьез, надолго прильнул к оконцу - после чего перевел дух и вдруг разорался совершенно дурным голосом: "Ну, ты уже забодал всех своим комплексом об-отрубленной-руке! Цепь он пилит, цепь! Уже почти совсем без малого чуть не перепилил!" - Браслет не трогает, - материализуясь, нейтрально отмечаю я, чтобы прервать разногласия (что мне и удается). - Зачем ты все-таки его навесил? - А? Ну, конечно, не трогает - после такого предупреждения!.. А пусть тренирует энергетику, пытаясь сбросить - вот зачем! Ну и еще - чтобы иметь прямо на Герое свой личный датчик и тайком от тебя, шеф, вести за ним наблюдения. Устраивает такой ответ? - Абсолютно. Между прочим, он цепь уже перепилил. - Ну, что я говорил - учится. Так... А дальше, собственно, эта часть эксперимента завершена: все стражники с нижних ярусов искусно удалены, в двух шагах от выхода из камеры пыток он найдет выход из замка - полузаваленный, неохраняемый, заброшенный и потайной... - Да, потайной. А светящаяся надпись "Выход!" на нем - твоя работа? - Какая разница... Ладно, выключаю. И тут мы расстаемся с Героем. Временно. Ненадолго. XV Кошки-гморки 1 -- ... И покаялся в грехе гордыни. И совершенствовал тело -- постом, душу -- молитвами, бренный же разум -- чтением комментариев к Пятикнижью, в особенности тома тринадцатого. И так -- две дюжины лет: о, да, юный брат, ровным счетом двадцать четыре года безупречного Служения ! И лишь по окончании этого срока благосклонный взгляд Единого упал на него... -- Отдавив ему левую ногу, -- пробормотал брат Аглеспи. "Пробормотал" -- сильно сказано. Он и сам-то себя едва услышал. Хватило ему на это благоразумия, а вернее -- ранговой дисциплины и, в конце-концов, почтения к возрасту говорящего. Иерарх, произносивший сейчас что-то среднее между обвинительной речью и проповедью, действительно был стар. Для него чуть ли не все тут являлись "юными братьями". Было, значит, почтение, дисциплина (наверняка) и благоразумная осторожность (наверно). Смирения вот только не было. Покаянного внимания -- чтоб не на показ, а из глубин души ... И вот это по-настоящему пугает. Но ведь знал же он, знал чью жизнь и житие описывает престарелый иерарх -- а описывает тот деянья блаженного Тавэ, новоканонизированного. Очень даже хорошо знал... Знал, например, что карьера в иерархии у блаженного Тавэ весьма неплохо шла -- причем как раз в те годы. И, был такой случай с Аглеспи, осматривал он (тогда еще по-настоящему смиренно) выставленную как реликвию в одной часовне подлинную власяницу новоканонизированного брата: в поясе шире плеч и сотканную из черного шелка, кажется... Тело свое, во всяком случае, тот совершенствовал умело и со вкусом. Увы. Увы, совсем не к месту был он в этой зале; то есть не блаженный Тавэ (тот все-таки во плоти здесь отсутствовал), а брат Аглеспи, практикующий смиренный клирик нижней череды. Даже странно, что он тут оказался. Хотя -- нет. В том, что Аглеспи оказался з д е с ь, прослеживалась четкая закономерность. Ряд событий, приведших к этому, начался довольно давно и, очевидно, не подлежит изменению. Вдобавок ко всему ряд этот явно тянулся еще и на сколько-то в будущее -- неотвратимый, как распорядок молитв ... Греховное сравнение. "Я -- грешен!" ... К вечеру того же дня, как отпылал костер на торжищной площади, отец Гальто пригласил (вызвал) Аглеспи к себе. Вызов этот Аглеспи получил едва ли не в тот миг, когда, изнуренный неумеренно быстрой ходьбой, появился, наконец, в пределах торжища. Имей в тот раз отец Гальто погубительную цель... Но, разумеется, у него была другая цель. С его свитой и даже как бы войдя в ее состав, Аглеспи прибыл в столицу. О произошедшем -- вернее, о том, что"что-то произошло" -- узнал, как и все, на подходе. Но полных масштабов произошедшего -- не знал. Как и все. Вернее будет так сказать: именно в свите иерарха от узнавания всего этого ... несколько отстранялись, что ли. Значимое событие, да. Но -- мирской жизни его значимость, переходяща она. Непереходящим, видимо, мыслилось значение к о т т а б а , который начат был давно, а сейчас пребывал в самом разгаре. ... Стыдно признаться (стыдно ли?), но в период ученичества, еще "мальчиком", Аглеспи лучше разбирался в тогдашних коттабах. Один из них -- помимо прочего, как раз и приведший к канонизации брата Тавэ -- в ту пору кипел белым ключом, и все мальчики учебной обители состязались в угадывании результатов, порой даже забывая о послушнических обязанностях (что кончалось печально). Собственно, понятие "коттаб" -- как раз м а л ь ч и к о в о е. Игра такая есть, на графленой дощечке или просто на расчерченном квадрате земли .. или снега ... зимой обычно -- во внутреннем дворе обители такие квадраты чертили, заостренной палочкой либо коротким, почти напрочь сточенным лезвием утаенного от наставников ножика... после сетку линий, скрывая от посторонних глаз, затаптывали или присыпали снегом же; а в летнее время ... Так. Сейчас, надо сказать, именно летнее время, брат-клирик. Но ты давно уж не школяр. И действо, в кое ты вовлечен -- отнюдь не ... Коттаб. Игра. И смысл ее тебе, не игроку, вряд ли постичь. Особенно -- сейчас, в середине партии... Ты не иерарх, чтоб быть игроком. (И не школяр) Ясно лишь, что тема г р е х а г о р д ы н и -- из высокозначимых фигур. Золотой астрагал, допустим. Отец Гальто в координатах этого поля -- тоже фигура высокозначимая. Предположим, астрагал пунцовый ... то есть... Да, пурпурный -- вот так правильно. Давно ты над расчерченным квадратом не сидел, м а л ь ч и к. ... А ты, м а л ь ч и к -- из фигур попроще, хотя какой-то комбинацией вынесло тебя на одно из ключевых мест. Простому астрагалу порой случается такое везение, ходов на полдюжины. Потом ему все же не продвинуться в центр: съедят его, уберут с таблички прочь. Не бойся, м а л ь ч и к. Вряд ли съедят тебя совсем, до костра или лишения сана. Скорее всего, будешь ты возвращен туда же, откуда был взят до игры. Этого ли бояться тебе, м а л ь ч и к! -- ...Даже я, -- с достоинством произнес субиерарх Фархед, поглаживая окладистую бороду, будто срисованную с иконы святого Гандалафа, -- имея в Служении, смею признаться, ряд заслуг -- не рискнул бы утверждать о нисхождении на меня Благой Силы. Если же все-таки будет она ниспослана, о чем, братья, должно молить неустанно -- то и использовать ее надлежит, разумеется, не для сугубой малости дел! Это речь шла о первом случае ... случае ТОГО САМОГО. О втором не упоминалось -- похоже, он здесь не был известен. К счастью. Исцеление юного воришки в данном контексте, пожалуй, было бы квалифицировано как "... случай мелко-мирской на грани богомерзкости". Книга такая-то "Комментариев", глава сякая-то, параграф этакий. Все-таки довольно иносказательно об ЭТОМ речь шла, не резвым аллюром, с осторожностью на поворотах хода мысли. А иначе, собственно, и не ведется игра в окрестностях пурпурного астрагала. -- ... Однако в любом случае похвально, брат, что ты избежал соблазна ... гм... снова искушать долготерпение Единого -- и сразу обратился за советом к знающим старшим. Безусловно, ранг и вес иерарха Гальто отбрасывали на смиренного клирика некую тень отеческой заботы. Пусть с оттенком вразумления. Отец Гальто к тому же и сам очень умело позаботился о том, чтобы все нужные оттенки выявить и соответствующим образом подкрасить. Так что с собратьями по Служению Аглепси, можно сказать, сейчас виделся впервые: сразу после прибытия в Равильон иерарх поручил ему заняться духовным самоусовершенствованием -- "Да, брат мой, ты сам видишь, сколь оно тебе необходимо...". Короче говоря, все эти дни он безвылазно провел в столичной библиотеке. К этому книгохранилищу Аглепси бы при иных обстоятельствах и за всю жизнь не подобраться. Он даже не сразу понял, что для него это -- форма изоляции. Библиотека ... Да. Лучшая библиотека страны. Пожалуй, что и всего Запада. Правда, местные клирики тут отчего-то бывали редкими гостями (то есть при Аглеспи вообще не бывали, строго говоря!) -- но это он заметил уже на четвертый--пятый день, вдруг осознав свое здесь одиночество. А впрочем, прежде тут кто-то бывал, и даже сравнительно недавно: стол был в коридор вынесен... в одном из малых залов, что у внешней, "бойничной" стены, другой стол обнаружился -- с книгами, с набором грифелей и обрывком пергамента для выписок... Во внутреннем дворике тоже стол стоял и книги на нем были разложены -- странная, надо сказать, подборка. Аглеспи их на всякий случай прибрал внутрь, хотя, может, прав на это не имел; ну так ведь и у дождя с ветром на них не больше прав! Библиотека... Ладно. Дойдет и до нее дело. Снова. А пока что -- не она. Уже не она. ... Зато все смиренные братья знали: виновного в грехе гордыни иерарх сурово покарал, наложив на него епитимью познания. Кое-кто, может, даже и пожалел наказанного брата, представив всю глубину его страданий. Такой вот завязывался малый коттаб внутри пурпурно-золотой комбинации. Оттого брат Аглеспи чувствовал себя не пинковым мячом (есть и такие игры -- не только фигурками на табличках школяры тешатся), а скорее поддверным ковриком. Каждый, делая заход на новый виток обсуждения, вытирал о него ноги -- непременно, но наскоро -- и дальше какое-то время не касался. Потом, правда, следовал отдых: неспешная прогулка по словесному дворику нейтральных тем. И новый заход, с обязательным спотыканием о грех гордыни. -- Брат Фархед! - - - - - -- Брат Фархед! Вас просят немедленно пройти в залу диспута. Субиерарх с великим достоинством откашлялся, прочищая голос: будто копье наперевес взял перед выездом на турнирное поле. Вновь степенно огладил бороду, сделавшись уж совсем иконописен. И шагнул в дверь залы, распахнутую перед ним мальчиком-служкой. Шагнул навстречу выплеснувшимся оттуда раскаленным обрывкам фраз. Воистину: как святой Гандалаф по скальному мосту. Аглеспи вдруг даже не слухом, а как бы всем естеством ощутил -- вокруг смолкли, запоздало, почти через силу осознавая: здесь все-таки предзалье. К участию же в диспуте приглашают не всякого. Даже из клириков высший череды -- не всякого. Отец Фархед был лишь четвертым, кого вызвали с поры, как в залу проследовал основной состав участников. В составе том были Служители Единого такого ранга, что практикующим клирикам вроде брата Аглеспи могло и за всю жизнь больше не выпасть честь их увидеть. Лица, прижизненно отмеченные атрибутами святости. Живые предания. Сам метаиерарх Целус там был, чей огонь Истинной Веры, как известно, столь силен, что стоило ему взмахнуть рукой -- и пламя лампад в храме возгоралось само собою; причем пламенело оно бездымно и благоуханно. (Недели три назад именно этот его подвиг святости Аглеспи избрал как тему для проповеди перед поселянами). ... Был там и иерарх Артольф по прозванию Стальной Довод. Прозвище он получил еще полторы дюжины лет назад, тоже после высокозначимого диспута: когда один из ереслархов оказался не в меру красноречив, отец Артольф, в ответ на его доводы все время мрачно молчавший, вдруг торжественно вопросил: "А что ты скажешь вот на ЭТО?!" И, вознеся над головой противника истины свой церемониальный жезл -- обрушил со всей силы. Жезл же тот, обычно вырезаемый из мягких пород дерева, в данном случае был цельнокованным -- ибо широк в плечах был Артольф и дюж здоровьем. Говорят, не нашел возражений ереспарх. В результате чего отстаивавшееся им мнение и было заклеймлено как ошибочное. ... Миновавшие годы -- миновали, так что ныне многодостойный Артольф, как и Тавэ-новоканонизированный, был в поясе еще шире, чем в плечах. Но знаменитый "стальной довод" по-прежнему был при нем. И по-прежнему иерарх держал его словно легкую трость. Отец Гальто тоже мелькнул тогда где-то в глубине шествовавшей через предзалье процессии. Но на таком фоне он просто не смотрелся. Что еще? Что-то ведь было еще... Еще -- светские одеяния увиделись в той процессии: гербовые плащи высшего сеньориата. Ну, это как раз нормально -- даже заведено, чтоб в столице на диспутах присутствовал Верховный капитул ... Кажется, даже одно женское одеяние мелькнуло. Вот это не то чтоб заведено, но -- в столице -- допустимо. Нет. Что-то еще; другое что-то. Вот! Почти неразличимый в кругу ряс и плащей, прошествовал тогда к дверям залы НЕКТО, отдельный от всех и выглядевший запредельно . Как дыра в роскошном шитье -- вот как он выглядел. Омерзительно самоуверенная дыра. - - - - - -- Брат Нимму! Срочно пройдите в залу диспута! Этого не ждали. И брат Нимму -- тот самый престарелый иерарх, ранг которого давно был лишь тающим отблеском его прежних заслуг -- не ждал тоже. Суетливым движением оправив рясу, он шагнул вслед за служкой. На пороге -- мгновение промедлил, даже отшатнулся, будто перед тем, как в кипяток нырнуть. Не мудрено. Горячее кипятка хлестнула в дверной проем пена яростных воплей, брызги угроз, мелко раздробленные фрагменты проклятий. Одна фраза вылетела даже целиком, но она в высшей степени не поддавалась истолкованию: "Мой Бог может все! Он даже может превратить кока-колу в пепси-колу!" Брат Ниму моментально покраснел, как заживо свариваемый краб. И, как краб, двинулся боком. - - - - - Предзалье умолкло. Уже не на миг, как то бывало прежде, когда в залу вызывали одного из присутствующих. Едва лишь растерянный служка прикрыл дверь за престарелым клириков -- вдруг обозначилась необходимость слышать не только себя. Противозвуковая защита на дверь, разумеется, наложена не была (как можно!). Тем не менее доносилось сквозь нее только самое громкое. И было оно -- непонятным. Какие-то пространные цитаты звучали, судя по ритму -- из Пятикнижья, но голоса отчего-то вдруг срывались то на крик, то почти на визг. А то и не почти. Ехидные реплики в ответ, прожигающие ядовитым смыслом дверь и уши ... Слова молитвенных заклятий, звучащие слитно, в унисон, со смиренным, но притом яростным нарастанием. Все предзалье окаменело. Это было анафематствование -- трудно не узнать, даже если прежде не слышал вживе. Никто здесь, наверное, и не слышал: это даже не ересь, раз в два поколения случается такой накал разноречий, не прощаемых никогда, никак. Короткий возглас. Отец Целус, тоже трудно не узнать. Омерзительный хохот, воистину демонический. Клубы зловонного дыма ползут из-под притолоки. Немое молчание по обе стороны двери. Потом -- обморочный вздох: кажется, опять в зале и предзальи одновременно. Чей-то выкрик, искореженный яростно и вдобавок услышанный лишь частично: "... скажешь вот на ЭТО?!" Шум свалки. Вновь демонический хохот -- и, сквозь него, слитный вздох изумления: на сей раз только в зале, за дверью. Потом -- пауза. Одинокий голос все еще, дребезжа, поет анафему -- но, видимо, осознав свое одиночество, умолкает в смущении. Потом ... ... А потом -- мальчик-служка, от неловкости не то что красный, но просто-таки багряный, распахивает дверь. Даже не удивившись при виде самым предосудительным образом подслушивающих клириков верхней, средней и нижней череды, он школярским голосом воспроизводит заученную фразу, приглашающую их в зал "для засвидетельсьвования результатов диспута". Засвидетельствовать, действительно есть что. Святейшие из святейших стоят с видом мальчишек из приходской школы, выпоротых за незнание символа веры. В двух шагах от лампады (кстати, не зажженной) и как бы полуустремив к ней десницу, закаменел отец Целус -- белый, словно известка. Не потому, что бледный, а оттого, что с головы до пят обсыпан тончайшим порошком; и струйка этого самого порошка еще льется из разорванных недр потайного кошеля на его правом запястьи, который проглядывает теперь сквозь широкий рукав рясы, тоже разорванный. Запах порошка, пронизывающий весь зал, вполне узнаваем. Ну, собственно, и по дыму можно было догадаться... Так называемый "огнерод". На столько-то Аглеспи был в маготехнике сведущ: этому его даже учили -- "не применения для, но искоренения ради". Судя по всему, оппонент метаиерарха сперва разорвал ему рукав, сделав тайное явным, а потом щедрой горстью сыпанул порошок в камин, прямо на у ж е горящие угли -- отчего, как и полагается магический заряд сменил знак на противоположный, аналогичным образом переменив свойства вещества-носителя. Ну а вторую горсть оппонент, тоже не поскупившись, высыпал на Целуса непосредственно. Для полноты впечатления, надо думать. ... Отец Артольф стоит рядом со своим собратом, пошатываясь -- будто крепостная башня, которую только что взорвали. Под глазом у него лиловеет огромный выпуклый синяк, а с т а л ь н о й д о в о д завязан вокруг шеи причудливого вида узлом. Возможно, еще более причудлив сейчас вид Фархеда. Субиерарх глядит на все происходящее диким остановившимся взором, половина его иконописной бороды вырвана, а оставшаяся -- заплетена в кокетливую косичку фасона, который носят девицы сомнительного и даже несомненного поведения. В напряженном молчании замерли вдоль стен члены капитула, благорожденные тары. Лишь греховно-соблазнительная самка в плаще с эмблемой Герцогства и с выложенным бриллиантами узором этой же эмблемы на новом платье -- лишь она, не скрываясь, улыбается, исполненная радостного возбуждения... И еще есть в зале один человек, который сейчас улыбается. Человек ли? Оппонент. -- В общем, мы договорились, -- произносит он безаппеляционным тоном, -- с этой минуты вы больше не жжете нас на кострах, а мы не приносим в жертву ваших младенцев. Какой-то невнятный ропот пошел по рядам иерархов. На согласие он походил мало, на возражение -- вообще никак не походил. И, как бы утверждая решение, чуть заметно кивнул один из таров -- тот, у которого герб Великого Герцогства был на плаще. Недоспешная же куртка его сохраняла баронский знак и гербовые цвета ее тоже соответствовали одному из пристоличных баронств. Он как раз не улыбался. Он вообще здесь выглядел самым неулыбчивым из всех. Настолько неулыбчивым, что как-то сразу стало ясно: его кивок -- это и есть "засвидетельствование результатов диспута", причем окончательное в полной мере. По залу вдруг прошло неявное движение -- и брат Аглеспи осознал, что оказался в первом ряду "засвидетельствовавших", то есть слева и справа от него еще остались фигуры в облачениях клириков, а вот спереди -- нет. Хотя он-то с места не сдвинулся... И не собирался он уходить с места, где стоял. Стоял -- ожидая неизбежного. Всем ведомо, чем кончаются такие проигрыши для проигравших, пусть и бывает это раз в два поколения. ... А вот теперь ничем таким и не кончилось. Из-за спин благородных таров не вынырнули, с загодя обнаженными мечами, члены какого-нибудь рыцарско-монашеского ордена, созданного втайне как раз для такого случая. Не обнажили оружия и сами благородные тары или сподвижники Оппонента из числа клириков. Кстати, у него вроде и не было в сподвижниках ни одного клирика. Пока. Все было мирно и спокойно. Даже в мученической смерти отказала судьба. -- Ну вот и чудненько! -- бодро говорит Оппонент. Выворачивает наизнанку свой плащ придавая ему кощунственное сходство с верхним облачением клирика (правда, конец плаща не через то плечо переброшен), и направляется к выходу. Снова Аглеспи ощутил позади себя что-то вроде движения -- так, призрак, тень его... Просто кое-кто из клириков начинает поправлять, ощупывать, одергивать свои плащи. Ну не то чтобы именно перемещая их на другое плечо -- нет, не совсем уж так... -- А этого отчего не позвал? -- Оппонент, уже почти миновав смешавшиеся ряды священно-служителей вдруг, не глядя, ткнул в сторону кого-то пальцем. И в очередной раз брат Аглеспи ощутил скрытое движение вокруг. Его собратья по предзалью, пряча взгляды, отступали от этого кого-то. От него. -- Так почему э т о г о не позвали? Может, у него как раз что и получилось бы! Так и не взглянув, Оппонент продолжал свой путь. Нечестивый знак на его плаще-рясе -- пятьдесят первая руна, взятая трижды -- жег глаза, словно пламя очистительного костра. ... Какие теперь д в и ж е н и я еще происходили, Аглеспи не отслеживал. Он развернулся и пошел прочь из залы, выждав лишь некоторое время, чтобы с ЭТИМ в одном пространстве не оказаться. Возможно, такой уход для клирика его ранга был недопустимым самоволием. Но, кажется, его поступка не заметили. Сейчас вообще все как-то разбрелись, осмысливая происшедшее. ... Отец Гальто осмысливать умел лучше многих. Он догнал Аглеспи уже у выхода из замка. Лично догнал, не передоверил служке-порученцу. Что он говорил -- осталось загадкой, причем, кажется, для обоих. Что-то он говорил тогда. Зачем-то. Кажется, чуть ли не извинялся. "Ничего нельзя было поделать" -- говорил. "Иные времена" -- говорил... "Придется работать по-новому". -- вот еще что говорил. И, кажется, в качестве примеров приводил цитаты из священных текстов. Надо думать, соответствующие. Ну есть, есть соответствия -- Аглеспи и сам мог бы вспомнить... Тут начинался уже такой коттаб, что дальше некуда. ... Как-то само собой всплыло в этом говорении, что он, отец Гальто, оказывается, уже обо всем договорился. "Обо всем" в данном случае значило -- о нескольких постах средней череды в столичной иерархии. Для этих постов, разумеется, требуются надежные и достойные люди -- особенно сейчас, в смутное и тревожное время; а потому... Аглеспи только и ответил, что не собирается оставлять свой приход. Сухо ответил. Не оборачиваясь. Кажется, даже не останавливаясь: спешил он, елико возможно быстрее, покинуть и замок, и столицу. - - - - - ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ А вот тут мы расстанемся и с ним. Тоже довольно надолго. ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ ... "Собрание снов" Дейла Купера. Перевод на современный стилийский Р. А. Нетот--Амона. Это вспомогательный источник, маловажный. Для работы над образом еще и не то привлекали, но в основном он -- образ Демона Изначального Зла -- лепился и дошлифовывался на основании трех книг. Каталог монстров к игре "Подземелье драконов", "Литературно--изобразительное творчество душевнобольных" (цветной альбом)... Третий из основных источников, он же составная часть -- тысячетомник "Мифы народов Вселенной". -- ..."Великий герой, чей чих подобен грому, слыша который враги от страха пускают воду"... Что и это титулование не нравится? Ну, не знаю... Тогда, может, "Великий отец Мирозданья и его сын"? -- То есть "сам себе дедушка"? Тогда уж лучше "Титан всех титанов". -- Включая и вагонные водонагреватели... Хардыд произносит это, пребывая в стойке "даос укрощает тигра", вызвавшей некоторую заинтересованность даже у Каато. Впрочем, сейчас Каато неспешно медитирует поодаль, на краю лагеря. -- "... сапоги которого попирают Вселенную"? -- Ага. Кот в сапогах, улучшенная версия. -- Тогда -- "Непонятый страдалец, который хотел, как лучше, а получилось, как всегда". Между прочим, соответствует исходному архетипу. Хардыд плавно перетекает в стойку "хромой даос укрощает тигра", при этом выпустив из широкого рукава в сторону Каато самонаводящуюся муху, очень быструю, упорную и агрессивную. -- А если так: "Отрада и Ужас Вселенной ..." -- "... при виде которого враги со страху пускают воду". -- Неэстетично. Может быть -- "Могучий Утес, одной ногой стоящий ... ". -- Грибы с глазами уже были. Что, теперь утес с ногами? Муха, противно жужжа и пытаясь кусаться, маневрирует вокруг Каато. Однако этого недостаточно, чтобы вывести его из медитации. -- Строго говоря, мессир -- а с чего вдруг мы зациклились на титуле? А внешность?! Модель монстра, синтезированная Хардыдом в масштабе один к сорока, размерами не уступала саблезубому ежику, но должна была вызывать у среднестатистического жителя этого Мира куда больший страх и отвращение. Я и сам испытал определенную неуверенность. Правда, по иной причине. -- Ну... Не знаю. Предположим, напугать этим можно даже и не очень пьяного матроса. Но как я буду в этом жить? -- Духовно. Дематериализуешься, надеваешь вот эту форму, застегиваешь ребра... -- все это Хардыд сопровождает поясняющими жестами. Как ни странно, получается убедительно, хотя при этом он еще и меняет стойку на следующую по фазе: "безногий даос укрощает тигра". -- Да я не про то. Вот посмотри: зубы -- сплошные клыки; выглядят, конечно, жутко, но коренных зубов нет. Пасть закрыть, кажется, вообще нельзя. А глотка -- в кулак размером. Отгрызать куски от пищи или там от грешников ОНО не сможет, а глотать целиком, при такой ширине горла -- по одной килокалории зараз ... Жрать непрерывно придется, да?! Кроме того -- крылья... -- Нормальные крылья, не хуже, чем у орла. -- Не хуже. И не больше. -- А я виноват, что здесь драконов с такими пропорциями изображают?! Надо, кстати, будет порыться еще в их литературе, посмотреть... Коротко вскрикнул разрубленный воздух -- и муха, тоже разрубленная, предсмертно взвыла в унисон. Это Темное Солнце, не прерывая медитации, достал ее левым клинком. -- ...Хорошо, на будущее -- пороешься, посмотришь. А пока... -- А пока -- в экстремальных случаях носи, наверно, тренировочную форму. Ну -- которую в замке опробовал. Спарринговались в которой. Да - да - да.. Sapiens, развившийся не из человека, а из крупной кошки -- так? Скажем, тигра... И Хардыд принимает последнюю в цикле перемещений стойку: "тигр облизывает усы". -- А матросов и прочих, в случае чего, пугать будем Бздямом! -- добавляет он чуть погодя. Груда книг зашевелилась: это стол, где они сложены (роль его играет стоящий на четве... на шестереньках Бздям!) слегка приподнялся и интересуется, зачем называли его имя и не драка!! ли еще. Ответ отрицательный. -- Переверни, пожалуйста, страницу, -- прошу я (не его). По-прежнему не отрываясь от медитации, Каато, метнув нож, исполняет мою просьбу. Это -- одна из книг "Трактата о Великом Мяу". К составлению моего нового имени прамого отношения не имеет. Косвенного -- тоже. Имя. Знак. Что есть мое имя? Оно есть -- и его нет. По крайней мере, в этой языковой системе. Пытаться записать звук? На пергамент ляжет просто очередное "мяу" хотя бы потому, что нет возможности отметить долготу или интонацию, тем более -- цвет знака. Если пытаться описать смысл -- знаком окажется рожица, картинка, или, скорее, даже что-то типа росписи, по которой эксперт-графолог (не здешний) в состоянии определить возраст, ранг, основные стремления и привычки, увиденные в типовых образах и линиях. Чем, в конце-концов, плохо формальное титулование "Демон Изначального Зла"? Тем более, что я достаточно мал и могу позволить себе определенную напыщенность. Автор книги, страницу которой столь просто и непочтительно перевернул Темное Солнце, тоже имеет свое имя. Допустим -- Брысь. Просто Брысь, даже без восклицательного знака. Хотя подлинное имя его -- Белый Дракон, Ужас Без Имени. Нет, так, пожалуй, никому ничего не понятно. Для непонятливых -- поясняю. В одной из срединных империй одного из Миров сложносопряженных с этим был такой символ: Белый Дракон, обозначающий самого страшного дракона, то, что страшнее и хуже всего на свете. А рисовали его как пустой белый квадрат. Ну не мяу ли? И всматриваясь в этот квадрат, каждый видел то, что и было для него воплощенным ужасом: своего Белого Дракона. Ясно, что такое имя не имеет звукового аналога. Разве что -- нерожденный крик ужаса, застывший в глотке и не успевший даже разродиться звуковой волной... Мое имя похоже, наверно, на раскручивающуюся спираль, готовую объять шар, или то короткое мяуканье, которое издает молодой кот, просовывая морду в приоткрытую дверь комнаты нового дома, куда он забежал впервые. Нет, и это не то. Можно, конечно, условно привязаться к каким-то образам-именам. "Тхаун" -- имя вечного антагониста и сподвижника Белого Дракона -- в этом ключе условно переводится как "Расколотый небесный свод", "Алая разверстая трещина на застывшей матово-голубой поверхности, сопровождающаяся ветром Триграммы Грома" или, вернее -- комплекс ощущений, которые испытываешь, глядя на эту картину... Он тоже автор многих трактатов. В конце концов, неважно, как звали того, кто совершил поступок. Есть суть, -- и есть мотивация. Суть имени Дьявола (не Демона) здесь -- Черный Враг. Звучание, кажется, "Моргот". Но и это не важно. Поправка: такова не ЕДИНСТВЕННАЯ суть, но ГЛАВНАЯ из. Есть еще масса всякого. Например, "Повелитель Зла, дающий своим адептам силу" (архетип -- "Вздымающийся в любви"; именно этот вариант поклонения использовался в образе, наблюдавшемся нами сразу после разговора с таром Дирби). И так далее. "Добрый Господин", который ничего не запрещает"; "Персонификация темных сторон личности самого Единого, ибо вначале он был одним из сотворенных Им"; "Непонятая другими деталь плана развития"; "Возмутитель спокойствия, созданный для "оживления сюжета"... Последние три -- трактовки книжные и крайне еретические. В любом случае, это -- не про меня. ... Посмотрим, что за это время сочинилось про меня и для меня. -- "Повелитель Первозданного Ужаса"... Изъезжено. "Господин Мрака"... Того хуже. "Монарх Тьмы"... Просто мелко. Не верю. "Повелитель Мук"... Так уже зовут Главного Гада этого мира. "Пушистый Зверь, бесшумно подползающий из Бездны в холодные дождливые ночи, имеющий тысячу обликов, каждый из которых неприятен; тот, кто всегда незаметно подкрадывается, но безусловно смертоносен". Вот! Верю!! Длинновато, правда... -- Подожди. Начнем действовать -- сами сократят. -- ..."Та ужасная сволочь, которая мяукает у нас под дверью в три часа ночи..." -- Очередные сапоги с котятами. Что-нибудь другое, а? -- "Могучий! Устрашающий! Кусающий всех за нос"... -- Сбиваемся на маразм. Кстати, как там наш Герой? Благоуханный пар поднимался над горячей водой. Мыло, даже ароматизированное, не могло так пахнуть. В воду было добавлено какое-то снадобье. Порошок трав каких-то туда был высыпан. Целебных. Маллин лежал в купальном чане -- и усталость сползала с его тела вместе с грязью. Три из четырех ночей после бегства он провел под крышей -- но в тех домах почему-то не было обустроено купален. Ночевал Маллин у слуг. Бывших слуг, ПРИХОДЯЩИХ слуг -- тех, у которых имелось свое жилище хотя и в Равиньоне, но за пределами столичного замка. О том, какова судьба тех, кто отдал Служению замку и династии все резервы своей судьбы без остатка, он предпочитал сейчас не думать. Конечно, плохо им пришлось: уже было известно, что штат безжалостно сокращен, ибо "...Порядку нужны иные Служители". Но Маллин сейчас не мог еще и дополнительно ослабить себя жалостью. Дольше одной ночи он у каждого из бывших Служителей не задерживался. Не то чтоб те отказывали ему в крове и трапезе (довольно скудной, как оказалось): жеста "Господин в беде и его верный слуга" каждый раз игралась без отступлений от текста. Но ... Точнее и не сформулируешь, чем -- "но..." Становились они как-то зыбки и расплывчаты, если можно так сказать. Двусмыслены даже в самых ясных вещах. Словно стеснялись -- Маллина, себя или своих мыслей. И каждый обязательно в какой-то момент произносил одну и туже фразу: "Но ведь вы не забудете, ваша милость, вашего верного слугу?" Притом с одной и той же интонацией. Как бы вопросительной, хотя и не совсем уж открыто такой. И как-то Маллину очень ясно представлялось: та же фраза, с той же интонацией будет сказана и Барону, когда... К тому же ни в одном из домов купальня не была обустроена. ... Он уходил ранним утром, по первому свету -- как-то умудрялся просыпаться. Уходил, не оповещая хозяев. Беззвучной охотничьей походкой лучника уходил. Что его по-настоящему удивляло -- так это норы для нечистиков. Он был уверен, что такие обычаи перевелись еще в прошлую Эпоху; ну, в крайнем случае, несколько веков назад. Какое там -- несколько веков... В углу каждого дворика располагалась искусственная нора с выложенной дерном насыпью вокруг и каждый вечер хозяйка ставила напротив норного входа приношения: мисочку с молоком и остаток пирога какой-нибудь. Уходя вот так рано утром, Маллин иногда видел, как эти приношения исчезают. Ну, разумеется, не кудук все это съедал - вылизывал, кудуков не бывает -- а разная дворовая живность. Кошки там... Гморки... ...Был такой случай на третье утро. Маленький, с полторы крысы размером гморк дожирал приношение -- причем чуть ли не в шаге от собачей будки, здесь стоявший рядом с кудучьей норой; сторожевой же пес вовсе не давал о себе знать. Дворовой кот и то смелее оказался: начал скрадывать. Тогда, в столь ранний час, только они и были на дворе -- кот и Маллин ... и молодой крысоволк... И пара матерых, крысоволков, деловито вынюхивавших что-то в дальнем углу двора. Сразу стало ясно, отчего скромничала цепная собака. Кот тоже счел осторожность лучшим видом доблести: его как ветром сдуло. Маллину, в общем, тоже бы пристало об этом подумать. Тем более, что неизвестно ведь, сколько еще взрослых гморков вокруг, в сизых сумерках раннего утра. Смелеют гморки в сумерках. Особенно -- собравшись стаей. Но в дом вернуться Маллин уже не мог. И он пошел через двор мимо ощерившихся гморков, как если бы двор был пуст. Безоружный шел, даже без ножа. У хозяина дома он, переломив гордость, еще вечером попросил что-нибудь -- "... воистину, хоть кухонный нож, если нет кинжала", -- и в ответ на эту просьбу хозяин сделался совсем уж отвратительно двусмысленен. Все он, хозяин, порывался прямо среди ночи послать кого-то из домашних к какому-то соседу, у которого есть не жалкий ржавый тупой нож, а наилучший образец кинжала, отличной ковки, древнего, "вполне достойного вашей руки, тар-повелитель"... В частности, именно потому Маллин и оставлял этот дом тайком, на рассвете. Ближайший гморк тенью сквозь тень скользнул вперед, выходя на рубеж прыжка. И Маллин ПРИЦЕЛИЛСЯ в него -- как тогда, на призовой охоте, когда живы еще были отец и брат... и все остальные ... и мир еще не рухнул... Лука у него сейчас, разумеется, тоже не было. Но -- прицелился. Не оружием, не движением даже -- ощутил себя ВЗЯВШИМ ПРИЦЕЛ. Крысоволк, дрогнув верхней губой, убрал клыки. И вдруг подался назад; второй -- тоже попятился. А гморчонок, доедавший приношение, вовсе пропал из виду. Все еще ДЕРЖА ПРИЦЕЛ Маллин прошел к калитке. В какой-то момент гморки оказались у него за спиной, но он не оглянулся. Чувствовал: обернувшись -- утратит ПРИЦЕЛ. Ушел невридимым. И лишь потом, много позже, уже в безопасности, неожиданно почувствовал мертвую усталость -- такую, что вдруг сел прямо на землю. Будто миновало три часа копейного времени, да не обычного, а в предтурнирном режиме, и полный доспех безжалостно тяжел, тар Дотмон -- строг до придирчивости, и неуязвимый Гоблин словно обрел живую душу -- и, с варварской прытью вертясь вокруг столба, хлещет кистенем раз за разом все более метко. А браслет, между прочим, нагрелся. И, кажется, даже несколько ослаб, перестал охватывать руку плотно -- на какое-то время. Пока сохранялся ПРИЦЕЛ. Кажется. ... На него покосились. Слух уловил обрывки фраз -- осуждающе-насмешливых. Уже людно было вокруг. С ужасом подумав, что надо подниматься -- иначе как раз привлечет к себе внимание -- Маллин вдруг встал без малейшего труда. Встал и пошел. Усталость сохранилась, конечно: от полубессонных ночей, от горя, от ВСЕГО -- но ТО утомление неожиданно отступило. Косые взгляды и насмешки тоже куда-то делись. Теперь, идущий среди идущих, он никому не был интересен: Маллин только в первый день опасался, что его на улицах Равиньона сразу узнают. Ну, он в одежде слуги. Будь он в своем гербовом одеянии -- кого-то из них двоих непременно узнали бы: либо Маллина, либо одеяние... Лекарь. Тар Балкуин. Или Баклуин. Ну, не тар, конечно... Так вышло, что о нем Маллин вспомнил только теперь. Не когда ощутил слабость -- а после, уже оправившись от нее. Вдобавок ко всему, он понятия не имел, в какой части города Баклуина искать. А задавать вопросы -- остерегался. Поэтому и провел четвертую ночь на улице, чудом не попавшись гморкам, страже и кому там еще... Луна уже была на ущербе, но -- лишь самую чуть; мертвенным фонарем висела она над городом, подобная кошачьему зраку. Один раз сквозь полусон увидел: мимо прошла небольшая групка молодых людей, одетых пестро и щеголевато. На стражников они не походили, на членов воровской гильдии -- тоже. Кажется, он и раньше их где-то встречал. Кажется, даже в приличной обстановке, то есть в прошлой своей жизни -- прошлой, прошедшей, миновавшей. Или... Почему-то Маллину вдруг пришла в голову фантазия от них спрятаться. В общем, спрятаться на пустой улице было негде, да он и не очень умел это -- прятаться. Просто отодвинулся к стене дома, в покрывало лунной тени. Так он делал при проходе стражников: этого хватало. И -- ВЗЯЛ НА ПРИЦЕЛ идущих. Взглядом. Со стражниками он так не делал; даже с крысоволками делал не совсем так. Для самого Маллина это обернулось тоже не совсем так. В ушах зазвенело, он ощутил мгновенное изнеможение всего естества, равное острой боли -- будто вместо подросткового лука для стрельбы по мишеням и мелкой дичи рывком натянул старинный воинский лук, пробивающий броню. Он и выдержал не дольше мгновения -- но миновала его группа пестроодетых, прошла дальше. Лишь один из них скользнул было взглядом по затененной стене, но -- именно СКОЛЬЗНУЛ: с Маллинова взгляда-прицела острие его внимания соскочило безвредно. Если бы хоть один из них еще взглянул в ту сторону... Но -- не взглянул. Так и прошли, лениво переругиваясь между собой: кто-то из них, кажется, претендовал на хвост, а другой по-нехорошему усмешливо возражал ему, что хвост, мол, у зайца один -- будь доволен и лапкой, мол, подумаешь, щеголь! Смысла во всем этом Маллин не искал, уже из последних сил удерживаясь от беспамятства. И едва лишь пестроодетые свернули за угол -- рухнул. Это уже не было просто сверхвыраженной усталостью, как тогда почти сутки назад. Больше ему ЭТОГО, чем бы оно ни было, не повторить. Пока что. Как там вел себя браслет, и вел ли он себя как-то -- поди угадай... Лекарь! ...Уже после обеда (какой там обед, где он...), немного придя в себя, Маллин отыскал квартал целителей, но дома Баклуина там не было. На вопросы о нем обитатели лекарского квартала тоже отвечать отказывались, причем -- категорически и со столь кислым выражением... Пришлось, наплевав на опаску, спрашивать просто прохожих. Первый же из них нужный ответ знал, но, будучи приезжим, на всякий случай уточнил название улицы у своего спутника -- и через несколько мгновений они вместе с Маллином были окружены настоящей толпой доброхотов, каждый из которых желал сообщить, где этот Баклуин-целитель живет и до чего же, оказывается, просто к нему добраться. Маллин едва скрылся от них. ... Дом действительно располагался совсем неподалеку. И кудучьей норы -- впервые -- не было во дворе. Зато над входом отчего-то висело резное изображение листа: кажется, галленот это был, "западная трава", по представлениям Маллина для здоровья, в лучшем случае, бесполезная. В целительском квартале такого знака ни на одной вывеске не было, он больше трубочному мастеру под стать. Лекарь распахнул дверь, едва лишь тренькнул колокольчик внешней калитки -- сразу, не спросив, кого это судьба принесла. Маллин, уже привыкнув к неузнаванию, приготовился было сказать ему, что флакон для прикладывания к запястью кончился -- и нельзя ли, дескать, получить новый? Но это не потребовалось: Баклуин узнал его мгновенно. Да, норы для домашнего нечистика в его хозяйстве не было. А вот купальня -- была. И было, оказывается, у него в доме довольно-таки много народу. Какие-то там пожилые женщины ни одна из которых не походила на супругу, старичок какой-то... И уж вовсе непонятного вида оборванец -- но это, кажется, был пациент. Знакомое лицо Маллин, впрочем, тоже увидел: тот самый парнишка, сын-внук-ученик. Именно ему Баклуин негромко поручил закончить перевязку -- и тот увел оборванца в другую комнату. Судя по голосам, там были еще пациенты. А может, слуги: должны же в богатом -- все-таки довольно богатом -- доме быть слуги. Все равно. Пожалуй, не совсем так полагалось жить ЗАМКОВОМУ ЛЕКАРЮ, пусть даже и бывшему (а с чего вдруг -- "бывшему"? Порядку целители, наверно, по-прежнему нужны!). Но вопросов о домочадцах и прочем Маллин не задал. А лекарь -- и вовсе ниаких вопросов не задавал. ... Лишь когда вода в купальном чане была нагрета, Маллин спросил(сам удивившись этому): отчего именно галленотов лист над дверью? В ответ достопочтенный Баклуин, чуть улыбнувшись, заметил, что лист трубочного зелья действительно похож, но все-таки не таков. На вывеске же -- асселотун, король целебных трав. И гильдия медиков далеко не всякому дозволяет такую эмблему. Наверно, именно королевский порошок он при этих словах и добавил в купальню: крошечную щепоть травяного зелья, на миг засверкавшую над водой Серебряным маревом... И пряный запах, от которого способен возвратиться даже уходящий в Безмолвие... Это было давно. Дважды уже заходил Баклуин, каждый раз внося полуведерный черпак с горячей водой. Один раз он, кроме того, долил какую-то запузырившуюся жидкость из крохотной склянки. Может быть, он и еще заходил в купальный притвор: Маллин, кажется, уснул. Когда проснулся -- усталость вовсе исчезла куда-то. Наверно, туда, где над крышами висел кошачий зрак ущербной луны... Вода в чане остыла, и даже аромат королевского листа не был так свеж. Маллин уже собирался, окликнув лекаря, обратить на это его внимание -- но тот вдруг появился сам. Еще прежде, чем было произнесено первое слово, Маллин ощутил если и не тревогу -- какая там тревога в неге купальни, в ароматах целебных зелий, внутри стен дома, без сомнений, ВЕРНОГО слуги -- то нечто вроде беспокойства, что ли. Как-то НЕ ТАК лекарь вошел. А когда тот бросил на скамью охапку какой-то одежды и, одним движением собрав маллинову одежду, сложенную на той же скамье, мгновенно вышел прочь, не извинившись и не дав каких-либо объяснений -- Маллин едва сдержал гнев. Потому только и сдержал, что был хорошо воспитан. Когда же лекарь, почти сразу вслед за этим, появился снова -- Маллин как раз был уже готов выразить свое возмущение. В безупречной форме, без дальноокраинного грубого напора, однако именно так, как требует соотношение рангов. Не пришлось. Прямо с порога целитель ПРИКАЗАЛ (!) одеваться. Да еще таким голосом, словно из не-тара Баклуина превратился он в тара Дотмона, по меньшей мере. Вот тут-то и явилась тревога, на призрачных крыльях летучей мышью заметавшись под потолком. Все это было столь ни на что не похоже, что Маллин вдруг взял и повиновался ПРИКАЗУ без слов и без промедления. Торопясь, путаясь в застежках, натянул одежду прямо на мокрое тело. Вот тут как раз снова пришла пора если и не проявить гнев -- то, по меньшей мере, потребовать объяснений. Но -- опять не пришлось. Пока Маллин одевался, лекарь, оказывается, распахнул дверь ... стенного шкафа? Нет -- это скорее что-то вроде чулана, маленькая такая коморка. И окно там есть, тоже распахнутое. В черноту. Неужели ночь уже?! Да. Уже -- ночь. Ночь... Куда выходит окно -- Единый весть. Похоже, куда-то на зады дома. И лунное око, все еще похожее на зрачек небесного кота, щурится в оконный проем. * * * ... Полное имя -- Динтоллейн -- он еще как бы "не заработал". Динто, сын Баклуина. Или просто Динто -- так его звали уже и не только в семье, отцовы пациенты тоже понемногу начали осваивать его имя. Ну, может, пока -- лишь как сына-ученика именно этого вот отца, пока -- так... Он ошибся. Отец, впрочем, тоже ошибся, не все правильно оценил. Оба они этого еще не знали. ... Когда отец вдруг совершенно несвойственным ему тоном приказал РАЗДЕТЬСЯ -- Динто был ошарашен не менее, чем Маллин. И, как и Маллин, в изумлении торопливо повиновался. Так уж вышло. Редко Баклуин вообще отдавал приказы, даже среди домашних. Но сейчас в нем вдруг обозначивалось право повелевать. Найти сменную одежду СЕЙЧАС было делом простым, но не таким уж быстрым. Сундуки, разумеется, к вечеру уже заперты (у тети Гайин на это прямо мания какая-то), и ключ от одежного ларя -- в общей связке. То есть на втором этаже, именно у тети Гайин под подушкой: она рано ложится спать. Если честно -- то об этом Динто не подумал. Какой-нибудь халат или хоть купальную простынь можно было сейчас отыскать и без того, чтобы перебудить весь дом, но Динто и об этом не подумал. Так и сидел голый, в полном ошеломлении. Ему было очень неловко. В любой момент могли войти, например, тетя Муррэ -- она позже всех отходит ко сну, исключая, может, отца... ... И когда отец, появившись со стороны купальни, бросил на скамью рядом с Динто ворох какой-то одежды (не его) -- сын и это воспринял как приказ. Приказ одеться. С облегчением воспринял... * * * Вовсе не это имел в виду Баклуин-целитель. Одежду из купальни он взял -- чтоб не лежать ей рядом с чаном (мало ли для кого из домашних он приготовлен...) И на скамью рядом с сыном бросил, просто освобождая руки. Или даже из какой-то неосознанной симметрии поступков: отсюда взял, сюда и принес... Все-таки очень во многих вопросах он был чрезвычайно мало искушен. В любом случае -- не с одеждой же в охапку ему идти к двери! И даже не имел он времени проследить, что делает его сын; а пожалуй -- не совсем осознал, КАК тот может истолковать его действия. Надо было идти к двери. А дверь гудела, прогибаясь от ударов и от истошных криков: "Помогите! Помогите! Гморки искусали нашего товарища!" Как бы там ни было -- Баклуин не собирался дополнительно раэъярять тех, кто снаружи, ставя их перед необходимостью взлома. И еще была надежда. Надежда, что на этот раз -- не врут они. Те, кто снаружи. Ведь лекарский же дом! И ажурный лист асселотуна висит над входом... XVI О ТЕХ, КТО ОСТАВЛЕН ПОЗАДИ ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ - Состри что-нибудь. Ведь тебе это, по архетипу, положено в любой ситуации? Это говорю я. Хардыд неопределенно пожимает плечами. Сейчас он серьезен: -- Ну если настаиваешь - напрягусь и сострю. А по своему почину именно сейчас нет охоты, извини. Каато высказывается в том духе, что гморки- исполнители нарушили основной принцип работы убийц: "Достойного человека нужно убивать не так" Вот такие у него принципы. Впрочем, его и правда смертью удивить трудно. --... Если нуждаешься - то я, вместо шутки, могу утешить тебя следующим соображением: при катастрофе они все равно попадали в категорию жертв. Эту фразу Извращенный Клирик договаривает уже на плоскогорье, куда мы снова перенеслись. Кроме Каато: он оставлен в окрестностях героя, чтобы. -- Пожалуй, не нуждаюсь. -- Ну да, да, ты у нас котенок взрослый, опытный. Сколько, говришь, было у тебя случаев напрасных жертв - три или четыре? -- Случаев - три. Жертв... да, теперь вижу - четыре. ... Ассоциация с кем-то из слуг Барона - тем, который все колебался, считая нас. Ассоциация... Она, относится к последнему случаю. ... Это было давно. Уже в неделях измеряется счет Ди'нель. ... Я стоял на гребне холма, и склон мягкой волной струился от ног моих вниз, к реке, и струилась река по долине вниз, к невидимому отсюда морю. Воздух струилася мягко. И звуки. И цвета. Плавной дугой выгнулись справа - слева от меня гряды других холмов, окаймляя видимое, словно узорчатая рамка. Густым ковром леса, никогда не рубленного, были укрыты их склоны. И сиял, золотисто мерцая, туман вдали. Осень дня. Закат. В тон - поблескивают ауры на лугу, на полях и вокруг строений деревни у реки. Отсюда, издали, они сливаются в подобье невиданной красоты узора - странного, совершенного, исполненного труднопостижимой, но не нарушенной гармонии. Отсюда. Издали. Не хочу приближаться. Сейчас - не хочу. И одна аура, лишь чуть двоясь, звездой сверкает в стороне от хитросплетений узора. Яркая, юная, необычной чистоты цветов. В медленных водах реки блещет она с двойной силой. Довольно далеко от берега. И от деревни далеко. (Не тогда и не там, на вершинах холма, понял я, что это - все же две ауры, почти слившие свои оттенки в едином сиянии) Не хочу приближаться. ... Хочу или нет, в все же путь мой - туда, в долину. К деревне и деревням. И - неизбежно - с каждым шагом рушится мнимая гармоничность узора, дробясь на островки и мутнея разводами. Та, сдвоенная звездочка, неизменна. Увы. Потому что и в ее глубине с каждым шагом приближения открывается новое. Так уж вышло (не помню, упоминалось ли об этом раньше). Сосредоточившись, я могу - иногда и в какой-то степени - отслеживать будущее аур и связанных с ними тел. Вариантно, разумеется. Увы. Нет хороших вариантов. Четверть склона осталась за спиной. Юноша и девушка. Возможно, "мальчик и девочка" - по здешним представлениям. Где-то на грани. Они даже успеют эту грань миновать в большинстве из вариантов. Опять-таки: увы. Сейчас, купаясь в плавно - медленных струях, заплыв далеко, они испытывают высшие мгновения блаженства. Высшие и последние. Оба. От ласковости воды. От заката, вокруг омывшего их души багряной красотой. От близости друг друга. Совсем не той близости - еще не открыли они для себя любовь. Уже треть склона я минова. И я - неопытен. Дальше все пойдет по ниспадающей. Болезнь пойдет (уже вижу, у обоих - у мальчика раньше), невозможность, при любви вероятнее, реализовать тот неосознанный порыв, что омывает своим телом их сейчас - и, напротив, неизбежность совсем иных реализаций: Продажа тела еще предстоит. Не мальчику. Ранняя смерть. У обоих. Это еще - если не реализуется вариант катастрофы, при котором вообще всем вариантам прекращение: Я на середине томительно длинного спуска. И я неопытен еще - настолько, что это даже ускользает от меня самого. И что мои мысли вдруг проникаются силой Творения - тоже ускользает: Когда я спустился в долину, там уже шли приготовления к похоронам. Не затягивают в таких случаях, с ничейными полубродяжками. Сейчас, правда, в каком-то смущении пребывали крестьяне. Не приходилось им раньше видеть, что на лицах прекративших жизнь было остановлено выражение такого счастья. А на этих лицах чего-то подобного и при жизни никто не замечал: - - - - - "... А я позабочусь о том, чтобы при новом рождении им была суждена лучьшая участь." Вот так я завершил тогда надгробную проповедь, еще более усугубив общее смущение. Но именно после этого ко мне подошел человек в поношенном одеянии клирика, сказав: "Нам нужно поговорить:" И был разговор. И я - первый раз! - сделал в своем дневнике пометку: "Этот - годится." - - - - - - А второй? - спрашивает Хардыд все еще без тени улыбки. - Ты видел. В замке. Лично вспугнул его. - Да не второй "который годится"! - Извращенный Клирик в засаде щелкнул пальцами (на сей раз почему-то не сопроводив это спецэффектами), - Второй случай невинного убиения! Ну, это - третий и четвертый. А предыдущий - что? - Второй... - - - - - Второй был лишь за день до того. Если бы не лес - то с места, где произошел второй, можно было разглядеть в дали гряду холмов, от которой начинается спуск к реке. Лес. Поляна. Огромное дерево, здесь именуемое "дуб", посреди поляны. Люди, диковинными плодами висящие на его нижних сучьях... Живые. Большей частью они подвешены за руки. У некоторых рук нет - такие подвешены кто за что. За шею никто не подвешен. У иных отсутствуют не только руки. И еще некоторые стоят рядом, видимо, дожидаясь когда освободится место на нижних ветвях. Они частью связаны и все - под конвоем вооруженных. - Благослови, отче! Тот, кто сказал это, склоняет голову и опускается на одно колено. Вернее, как бы обозначает движением возможность опускания (колено его, строго говоря, земли не коснулось) и мимолетного поклона. Все равно - он достаточно вежлив. Бродячий проповедник (как я уже знаю - не считающийся полноправным клириком) очень редко видит даже такое проявление вежливости со стороны тара-владетеля. Ди'нель. -- На что? - спрашиваю я, в полной мере проявляя свою ди'нелевскую сущность. Юный тар моего промедления не заметил; но кого-то из его слуг усмехается с полупрезрительным недоумением. -- Да вот, отче, беалых настиг - вон, видишь? К соседнему лорду вздумали уходить, ха! Благослови... Он все еще вежлив. Он - в своем праве: и прося у меня благословения, и... В своем праве: на своей наследованной земле он, действительно, обладает правом суда всех трех инстанций. Правда, судя по вот этой мысли - не он сам, а его отец. Но мысль эта даже не запрятана в глубь, она попросту периферийна: в таких вещах "старый тар" своему наследнику не отказывает. И вообще ни в каких. На заднем плане возле самого дуба, специально предназначенный на такой случай в красивой одежде очень красивыми движениями точит меч, тоже весьма красивый и дорогой. -- ... Да я даже и во Врага не очень-то верю, - честно и пока что даже беззлобно отвечает юный тар, чье имя для меня не имеет значения (это я спросил его, верит ли он, что мое словение в данном случае принесет благо),- Видишь ту, безрукую - во он, на левой ветке? Это ведьма. Так я ей даже в лицо плюнул - специально, чтоб удобней ей было порчу наводить... И с этакой вот усмешкой он шевельнул висящий на груди поверх брони противомагический амулет - высокой мощности, дорогой. Броня у него тоже дорогая и красивая почти как меч или слуги. Нет, ни в чем не отказывает наследнику "старый тар". --...Так что давай, отче, благослови по быстрому и по хорошему, а то мне не приходится ждать: вон, видишь, и клинок уже наново отточили... Усмешка осталась. А вот беззлобность исчезла куда-то. И меч, с доведенной до совершенства рубящей кромкой, уже у моего собеседника в руке... ... Я не убивал его. Его убил мой гнев. Мысль, неконтролированно обретшая силу Творения. Выброс энергии. Мяу? Неопытен я... ... А все, кто был на поляне, увидели: доспехи юного тара мгновенно раскалились докрасна, местами даже потеряли форму, оплавившись. И - крик. И запах соответствующий. Дым. На два шага вокруг вокруг занимается пламенем трава. Избыток энергии рассеивающейся, но все еще горячей волной прокатывается в сторону вооруженной свиты, хлеща ожогом каждого, при ком - или на ком -- сейчас металл. И все. И нет больше на поляне слуг юного тара - каждый из них убедительно демонстрирует реакцию, называемую "бежать без оглядки". Самого его, разумеется, тоже нет сейчас на поляне: то что осталось, называется совсем иначе, чем "юный тар". Крестьяне, ждавшие возле дуба своей очереди, еще более убедительно демонстрируют реакцию, здесь именующуюся "падать ниц". Кажется, даже и не передо мной: мою личность с происшествием они связывают как-то не очень твердо. Тем лучше. Аналогичную реакцию пытаются продемонстрировать и некоторые из подвешенных, но у них не очень выходит. Может, недождавшиеся очереди потом догадаются из развязать - чтобы лучше вышло, хотя бы. Между прочим, у одного из них при виде произошедшего возникла ассоциация с понятием "гореть в Преисподней". Такую инверсию термина "Бездна Мук" я здесь впервые встречаю: народная этимология, скорее всего. Человек этот имеет какое-то отношение к вторичной обработке металлов. Кузнец он, проще говоря. И, по распоряжению юного тара, связан он надежнее чем прочие. Предусмотрителен юный тар. Был. ... Соотношение неверия и безверия. Вообще-то надлежит еще обдумать, но теперь я, наконец, понимаю, отчего Тхаун сунул того литератора головой под трамвай (см. раздел третий "Трактат о великом Мяу"). А теперь самое время исполнить просьбу юного тара, то есть - сделать благославляющий жест. Исполняю. Ухожу. * * * -- Ну, котенок, я тебе удивляюсь. Ты что - ты всерьез эти два случая равняешь?! -- Да. Ты - против? -- Знаешь, тебе надо присвоить высокое звание магистр-подонка Пресловутого: с таким уровнем извращенности понятий я все-таки сталкивался довольно редко. Барчуку из второго случая, видишь ли, чтоб дорасти до "невинной жертвы", еще тренироваться надо лет 'дцать! -- Так ведь мы вроде бы не о невинных жертвах говорим, а о лишних. В смысле незапланированных. -- Пожалуй... Неопытен я. Был. Надеюсь - был... -- А первый случай? Пояснений не требуется. Первый... Ну совсем тогда неопытен был. Абсолютно. И дневника тогда не вел, и... -- Это было не здесь. Порыв ветра, достав плоскогорье на излетной силе, почти нежно оглаживает его поверхность. Тончайшая осыпь красноватой пыли - след его ласки. Не пыль. Песок. Разыгрался там, на востоке, шумарт - вновь. Таков уж сезон... -- Там? - Харныд, догадавшись, кивает в сторону, где сквозь занавес "дурного ветра" небо видится багровым. -- Это вообще твой первый контакт с людьми был? - Извращенный Клирик по-прежнему говорит без насмешливой ухмылки, даже как бы сочувственно - то есть вроде как проявляя качества, на которые не способен. -- Да. Некоторое время мы молчим. Хардыд, поглядывая на восток, тихонько насвистывает песню о бойцовых котах - "Багряным заревом затянут горизонт". -- Давай, котенок. Говори. Исповедуйся матерому грешнику, сукин сын мой... -- Выходишь за рамки. -- А что такое "рамки"? -- Очко в твою пользу... Должен сказать, ничего особенно страшного я тогда и там не сделал. Войдя в одного - силой, через защиту... а он как раз закрылся... был настороже... Примитивно закрылся, нерационально: но защиту я взломал тоже нерационально, за счет прямого приложения мощности - и... -- Ясно. Вошел, как топор в череп. И, натянув завоеванное тело на свою душу, убедился: оно не функционирует. -- Да. Но - с компенсацией. Одного взломав - другого тут же и там же починил. -- Это теперь у нас называется "ничего особенного не сделал". М-да. -- Знаешь что - я лучше покажу. Смотри... 2 Крохотной мошкой мелькнул в золотой вышине стервятник, на миг показавшись в поле зрения. Исчез. Когда вновь показался, снижаясь, уже он виделся не мошкой, а словно подобьем лосиной головы с широким размахом рогов-крыльев. Тунай видел это. Он был еще жив. О, предки, день пришел - и он все еще был жив. И снова исчез из поля зрения стервятник. Он не к Тунаю спускался - а на что-то в стороне. Тунай приподнялся на локте. О, небо, о, Горы, о, предки! О, Хозяева зверей, трав и стихий! Он мог приподняться на локте. Был у него, оказывается, теперь локоть, на котором можно приподняться. Он ничего не понимал. Встать - опасался, да и просто пошевелиться, ощутить свое тело - тоже решиться не мог. Так и лежал: слегка приподнявшись, уверенный пока что в целости только одной руки. Некоторое время спустя его словно за уши оттащили от непонимания. И, тоже словно за уши, подняли с земли, заставив встать на ноги. Ноги были целы. Вообще все у него было цело: Тунай, не веря, ощупал себя. Потом, пробуя мышцы, слегка подпрыгнул и вдруг его вбросило этим прыжком на высоту где-то собственного роста. Приземлившись, он сохранил равновесие. Ну, это, может, и неудивительно - вообще, если уж удивляться, так найдется чему... Успокоительная и, в общем, единственно здравая сейчас мысль, что он все-таки не пережил эту ночь, умер он и теперь пребывает в Надгорьи, Тунаю в голову не пришла. Слишком явно он узнавал все находящиеся вокруг - спуск к роднику, газельи следы на влажной глине... склон холма впереди, вчера измятый копытами ездовых зверей... вон, дерн порушен, примятые стебли не распрямились кое-где... И одежда на нем, Тунае - не порвана (Хэйрес, без пролития крови бьют), но местами расселась, страшно изжеванная дробящими ударами. Было это! Дробяще били его по всему телу, от лодыжек до плеч, избегая лишь хребет и череп задевать - было! Как раз сейчас ему отчего-то вроде бы захотелось ощупать собственный хребет. То есть он понятия не имел, что ему это захотелось, но вдруг через верх завел левую руку за спину, тронул основание шеи; дотянулся до уровня лопаток; затем его пальцы скользнули вниз, к пояснице - и тут он вскрикнул от боли в вывихнувшемся плече. Сквозь смятение трепыхнулась (и пропала сразу) какая-то на удивление спокойно-недовольная мысль о том, что мол до чего же несовершенны эти оболочки. Плечо с легким хрустом встало на место почти без боли. От каких-либо чувств по поводу произошедшего (ну хотя бы удовольствия, что ли) Туная опять словно за уши оттащили. Он цел. Здоров и жив. Но как это? Выходит, все-таки спас его тот бродяга, человек-волк? А как - спас?! Напиться он ему мог дать, если бы захотел. А кроме этого - что? Или он, бродяга, могучий колдун? Вообще не слыхал Тунай про колдунов такой силы. Не бывает. И не бывают колдуны волками, если уж на то пошло. А чтоб после хэйреса кости срастались - за ночь! - бывает? Хозяин? Кто-то из них... Да ведь нет же у людей Хозяина, кому они нужны! Только сейчас Тунай, доселе упрямо смотревший перед собой - на этот склон со следами вчерашнего боя - наконец, осмелился оглядеться по сторонам. Ах, вот куда, оказывается, стервятники спускались... Вдали, над песьими трупами, они уже вовсю начали трудиться, а здесь - медлили. Завидев вдруг поднявшегося на ноги человека нахохлились, сидели вокруг, опасаясь приблизиться, приступить к делу. Что бродяга из Хозяев - сразу пришлось позабыть. Он лежал, как смертный, как мертвый окончательно и наверняка. То есть на "как", а именно он был мертв. Тунай, все еще не совсем понимая, что и зачем он делает - подошел. Пернатые падальщики, горбясь, неуклюже отбежали на несколько шагов и одинаковым движением полураспустили крылья, готовясь взлететь. ... Волк-одиночка как волк-одиночка. Без какой-то особой внешности (все они, бродяжничающие, на единый лик), без знаков принадлежности к племени; можно сказать -- и без возраста. Совершенно непонятно, что Тунай ожидал увидеть. А увидел - полную пустоту во взгляде мертвеца. По-всякому изменяются лица убитых, но вот у этого рот был сведен оскалом то ли ужаса, то ли ярости - глаза же, нетронутые стервятниками, были светло-пусты и прозрачны, как по весне бывают лужицы талой воды в копытном следе. Две дыры, через которые вытекла жизнь - вот каковы были его глаза. Какой-нибудь раны на теле Тунай не заметил. Зато заметил в его руке кистень, так и зажатый намертво, навсегда. И флягу свою, то есть Аглакову, заметил при поясе одиночки. Воды в ней не хватало именно столько, как, по всему выходило, бродяга мог тогда отпить. Стало быть - не поил он Туная; все запомнилось правильно. Что теперь? Что-то ведь надо делать теперь... Своего ездового зверя бродяга расседлал неподалеку от источника. Там оно все и лежало сейчас: вьючные торбы, оружейный чехол с набором боевых шнуров, лосиное седло... толку в нем без лося: Только узды, пожалуй, не было. И того кистеня, что остался в руке. Сзади - всхрапнуло. Негромко переступили копыта. Тунай обернулся, уже держа руку на грузиле метательного шнура. Впрочем, он был не очень обеспокоен. Так и есть. На вершине ближнего пригорка - лось, взнузданый, но без седла. Тот самый. Значит, не убежал он ночью, когда... когда что-то случилось. Сейчас тоже убегать не собирается. * * * Ровно стучали копыта. Ход был хорош - и ездовой зверь был хорош. И путь был хорош. Куда? О том Ханг Тунай как-то не задумывался. Он вообще временами ощущал себя как бы сидящим на заднем седле, детской, вроде и видишь путь, и едешь, а - везут тебя. А порой он и вовсе словно вываливался из бытия. Как, например, он оказался верхом на лосе? Как ловил - помнил (тот действительно легко дался в руки), как седлал - помнил тоже. А затем... Наверно, он не вполне исцелился еще. И, как раненый, бывает, склонится на шею ездового зверя, отпустив поводья - неси, мол куда несешь - вот так и он... Хоть того бродягу он предал положенному погребению? Хотелось бы думать что - да. Пусть тот не дал ему воды и, конечно, не исцелил - но, скончавшись рядом с Тунаем, оказал тем самым хорошую услугу. Просто удивительно, что у него нашлось во вьючных торбах. Вовсе незачем со всем этим вести бродячую жизнь: явись в Город на Мирные Дни, торговые - отару можно купить! Ну да, а потом что делать с этой отарой одному? Плохо одному... В караванщики пойти можно. А вот и нет. Человеко-волкам, одиночкам - нет ходу в караванщики. Пожалуй, и в Город может не быть ходу, даже на Мирные Дни. Тунаю - будет. Он очень явно не из волков, даром что волчий лось под ним, волчий кистень за поясом и волчий достаток в торбах. Весьма не плохой достаток, особенно - монеты из металла с таким зарядом ядра, что Тунай его и исчислить не мог: не был обучен счету до таких пределов. ... Малость поразмыслив, куда сейчас лежит его путь, Тунай понял: он сам именно в Город и едет. Почему туда? Ну... Видимо, решение он принял как раз в один из периодов, о котором не помнил ничего. Из чего-то исходил же он тогда, нет? Наверно - нет ему возврата в сове племя. Ни одно из двух. Обоим он долг отдал полной мерой, с запасом. И для обоих он - мертв. Позади все это. Позади тот долг, которого полная мера, бой и бегство, хэйрес, предсмертье, даже неведомое - все позади. А перед Тунаем - степь. Гороностепь. И никого вокруг. Как раз сейчас Мирные Дни, торговые, в Городе-то. * * * Здесь места были совсем неезжалые, ни единого следа вокруг: старого, нового - никакого. Поэтому, когда стемнело, Тунай остановился на ночлег без особой опаски. Даже костер разжег: как раз попалась хорошая заросль сухой колючки. Охотиться не было нужды, в седельных торбах оказался достаточный запас вяленного мяса. А вода... Отчего все-таки не ездят здесь - может, считают это краем межводья? Тунай и сам бы мог счесть, но он-то воду здесь нашел сразу, без труда: она, правда, на поверхность не выходила, под известковой коркой был родник, которую пришлось пробить - но видно же! Странно... Лук Тунай, конечно, положил под левую руку, когда укладывался. Да, у волка-одиночки, помимо прочего, был лук - и сердце Туная на миг дрогнуло: он с детства не упражнялся в лучной стрельбе. Опоясание ему выпало проходить в "краях пращи", лук тут был не очень в ходу, считаясь оружием почти неправильным; но его родной род, помнится, так не считал, хотя и на пращу тоже полагался. Если уже совсем по правде, так пусть не сам лук, но стрелы бродяга, без сомнений, имел воистину неправильные. Зазубрены были их наконечники, щетинясь крючьями невозвратных шипов и, кажется, даже приржавлены парочка, для сладости раны. Перед Городом или если выпадет с караваном встретиться, надо будет их поглубже в тул. И вообще придется, наверно, лук ослабить, снять тетиву. А то- мало ли как встретят! Караван... А что, очень даже можно примкнуть к каравану, идущему в город. Это все же лучше, чем добираться одному. Плохо одному. А караванщики если ПРАВИЛЬНО повести себя при встрече - примут. Даже и без учета того, что нашлось в волчьих торбах, примут - если не претендовать на их воду и еду. Ничего, воду Тунай на себя и своего зверя отыщет (нашел же сейчас) и охотой прокормится, много ли надо... ... Где то рядом, невидимый в темноте, стреноженный лось с хрустом объедал кустовые верхушки. А больше ничего не было слышно. Беззвучье вокруг. Беззвучье, безлюдье и беззверье. При отаре, даже самой глухой ночью, так не бывает. Пастух ли, лежащий рядом с тобой у ночного костра, перевернется во сне с боку на бок, овца ли вздохнет... не просыпаясь, взвизгнет или коротко заскулит охранный пес. Или караульщик, чей черед объезжать стадо, прорысит на своем подседельном зверье вдали, почти за пределом слуха... Забудь. Были у тебя ночи - глухие ночи - когда, засыпая ничего никого не слышал ты вокруг. Прошлая ночь, например. Думай о Городе. О караване думай. ... О том, чего никогда не видел, думать трудно. Ну, знал Тунай, конечно: сколько-то поколений назад фундамент древней крепости, что на ничейных землях, слегка надстроили, обложили камнями - получилась стенка, которую на лосе не перескочить. И стали проводить внутри ярмарки, иногда даже межплеменные дела решать (редко). Сейчас стену там, конечно, и на лошади не перескочить: ее поновляют и чуть достраивают каждые Мирные Дни. Все же удобней, чем прямо в степи. Основная защита, разумеется, сами Мирные Дни. Ну, если кто в ходе их соблазнится (ох, НЕПРАВИЛЬНО и думать о таком - но...), так на ярмарку собирается много народу. Чересчур много для любой разбойничьей шайки и даже для полных сил одного племени. А в иное время там вообще никого нет. Потому что нет воды. Иначе оставались бы эти земли ничейными, как же! На то и Мирные Дни - месяц в году. Как раз в Больших Предгорьях ливневый сезон, и насыщаются многие ручьи, порой даже русла временных рек. А кроме как в Городе и на один переход от него - нет Мирных Дней. Ярмарки, конечно, и без этого можно проводить, если осторожно. ... Было как-то раз: их пастушья ватага подогнала дюжину овец к караванному пути. Пока старшие торговались с караванщиками, молодежь с гиканьем и хохотом скакала вокруг - частью развлекаясь, частью состязаясь удалью с молодежью каравана, а частью примериваясь, нельзя ли... Ну и, разумеется, оказалось - нельзя. Что ж, нельзя так нельзя. Мену все равно совершили, хорошую мену - и отметили хорошо. Тунай, как недавно опоясанный, где-то между молодежью и старшими тогда был: то скакал, то торговался: Хорошо было! Забудь. Прошло, не будет уже той жизни. Едва слышно потрескивая, догорает костер. Ездовой зверь, насытившийся - беззвучен. ... Утром, едва выехав на ближайший холм, он увидел караван. * * * И вновь ровно стучали копыта, и зверь был хорош, ход хорош, путь хорошо. Но путь этот - караванный. И ход караванный: хорош-то хорош, но шаговым аллюром. Неспешно труся вдоль тропы, по которой влеклась череда вьючных зверей, Тунай вел беседу с караванщиками. Тоже неспешную. На одно слово - одно дымовое кольцо, клуб дыма из трубки. А потом - вновь затянуться (медленно затянуться, конечно же!), удержать в себе дым... Новое кольцо... И - сново новое. Вот так, слово за слово... Это - ПРАВИЛЬНО. Ветвистыми рогами своей правильности Тунай, похоже, уже малость забодал людей каравана. Да и себя самого, если уж честно. Но пока что иначе нельзя было: на него все-таки косились. Хорошо хоть он не забыл лук зачехлить. Итак, он очень ПРАВИЛЬНО себя вел, чрезмерно. Может, выедут к тропе пастухи с обменным стадом или пройдет встречный караван - тогда он купит что-нибудь, внеся свою долю в груз; и можно станет держаться иначе. А пока он себя с нынешними спутниками обязательствами не связал. Пока - уважительная, неспешная беседа. Слово к слову, кольцо к кольцу... Один раз только нарушилось ее течение: когда "дурной ветер" распахнул над горизонтом багряный испод своего плаща. Ездовые и вьючные звери первыми ощутили неладное, храпя и сбиваясь в кучу, а то норовя умчаться прочь; закричал караванвожатый, бранью сотрясая ближайшие холмы; торговцы и охрана заметались вдоль тропы, не давая животным паникой губить себя, а заодно и людские жизни. Совладали. Погнали, свернув с главной тропы в сторону, караванвожатый его ведет, куда. Уже не шагом, а бегоым аллюром, конечно. Тунай в этом совладении и гоне себя проявил хорошо. Это оценят. Правда, такое - все-таки не совместная доля груза, нет... Гнали, как выяснилось, к промежуточному колодцу, о котором кроме главы каравана мало кто знал. Там, в ложбине между холмами, и переждали шумарт. Туная, правда, слегка удивило - отчего именно туда надо было спешить (и ведь едва успели до самой бури!)? Дважды, по пути к этому колодцу, они проезжали мимо источников, достаточных для всего каравана; причем один раз источник был в ложбине даже более удобной, чем та, где они в конце - концов укрылись от злобы "дурного ветра". Ну, под слоем каменной корки была там вода, как и во многих других местах караванной тропы. Долго ли пробить? Ладно уж. Чтоб давать советы каравановажатому - нужно по меньшей мере полноправным караванщиком быть. А Тунай - не таков еще. Потому - вновь правильные разговоры, вежливо-безразличные. Кольцо к кольцу. И лося своего поить отдельно. И оружейные чехлы держать закрытыми. Кольцо. Слово. Затяжка. Вновь кольцо. Или несколько, если получится. День. Второй день. Не выходят к тропе пастухи. Встречного каравана тоже нет. Третий день. Разговоры. О торговле в Городе - об этом можно с караванщиками говорить бесконечно. О том, какие игрища там пройдут в этот сезон. О моде на бронзовые гирьки - без шипов, как можно! округлые! - которыми сейчас торговцы богатых караванов взвешивают мелкий товар. На любой из правильных боевых шнуров пойдет такая гирька; потому - и мера она, и сама товар. И оружие иногда. О том, что князь Цзурпия, сволочь семизакатная, цены на железо вдул - выше рогов лосиных; а ведь нет к рудникам ходу иначе, чем через земли его клана; взял загорный обычай: эту... как ее... пошлину высчитывать, падаль овечья! И что надо бы, раз такие дела, как-то попробовать... И что - находились уж пробовальщики, не один раз - ну, и где они теперь со своими пробами вместе?! Что "вот тут вьючным животным позволять кормиться не след - травяных вшей наберутся". Что дальше привал устроим во-он там. Тунай в траве, травяных вшах и прочем, связанным с тварями вьючными-подседельными, разбирался еще как - и он, честно говоря, не увидел причины, чем "во-он там" лучше "вот тут". Опять же: ладно, пусть будет, как будет. Не хватало еще по такому поводу набиваться с советами. Жара. Ветер - не то чтобы "дурной", но изрядный. Третий... да, третий день совместного пути, вторая половина его. Еще два дневных перехода до Города. И - все еще нет совместной доли. Потому что нет встречных. Ну что делать: не встречаются. ... О том, что неладное в горностепи творится последние годы - еще бесконечнее можно было говорить, чем даже о торговле. Обычаи нарушаются. Верность к клану не чтят, верность слову не чтят, старших, опять же, не чтят (С пожилыми караванщиками это обсуждение совсем уже легко превращалось в бесконечное. Снова: ладно, отчего бы и не так?) Раньше, когда чужак, пусть даже из недружественного клана, появлялся в черте стойбищного лагеря - его, по законам гостеприимства, накормить надо было, напоить, предоставить ночлег, а на ночлег - женщину, если есть незанятая. Утром - собрать ему еды в дорогу, не меньше чем на три дня. И потом эти самые три дня за ним гнаться нельзя было. Вот так! А сейчас - прямо за пределами стойбища могут убить. И еды перед тем дадут от силы на один день, а женщину и вовсе не предоставят. Совсем нравы порушились. Войны между кланами идут, причем - даже в тех случаях, когда, в хорошие-то времена, просто взаимными набегами можно было счесться: угнав по стаду, убив по пастуху - другому, если уж очень неймется. Вот! Разбойники совсем закон и совесть позабыли: завели модный обычай кровь лить, не предлагая своих людей как бы за в охрану за плату, не заводя переговоров об откупе - сразу, будто и не с людьми дело имеют. Да уж... Слабеет горностепь. Сила ей нужна - ох, нужна! Сильный шнур нужен. Боевой то есть шнур. А нет таких, ох! Вожди рабойничьи? Ну да, держи колчан шире. О таких знаешь, что говорят? Одолеть, догнать - Или одним под стать, А кошму расстлать - В пору помощь звать! Вот что о них говорят. То же и о клановых вождях, даже таких, которые князьями зовутся. Ох... Ох. Худые времена, порченные. Есть, правда, вроде бы один пророк: Нет, не колдун. Пророк, "гыри" - знаешь? Ну, знай. Так вот он, говорят, именно о том... про-ро-чит. Да. Да, да. Нет. Вроде не собрал он пока свиты и чтоб какой клан увлек - того не слышно тоже. Однако ведь ездит он по самым разным стойбищам. И вот - не убит... Что именно он "гырин", пророчествует? Ну, это : Ну, вот именно это.. А так просто и не скажешь, мог бы - сам бы пророком стал, да! Что все плохо - и что надо, чтоб хорошо. Вот о том. Да ты сам увидишь его, наверно. Увидишь и услышишь. Вряд ли он минует Город в Мирные Дни. Туная эта история заинтересовала немало, но... * * * ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ А уже меня как она заинтересовала! * * * ... но он как бы остался вне ее. Уж куда лучше, чтоб вместо пророка сейчас явился все-таки пастуший отряд, рассчитывающий перед Городской ярмаркой мену-покупку-продажу совершить. А - нет таких. И потому он, Тунай, все еще чужой здесь. От вежливой, отстраненно-осторожной уважительности уже прямо-таки шатает всех вокруг: тяжел этот груз для долгого похода. А самого Туная вдобавок шатает от вида туго затянутой шнуровки на оружейных чехлах. Своих. Он ведь даже не охотился, хотя - не в этом, собственно дело. Вяленое мясо и ореховая дробленка еще есть в торбах, и воду он находил. Ни в чем Тунай не виноват, и все это понимают. Таково уж его счастье рогатое: нет его вины, все понимают, а - тяжел груз. Худо одному. Худо ехать чужим по худой, порченой степи в порченое, худое время. Худо. Совсем. ... Тунай был в хвосте каравана, поэтому головы растянувшейся вереницы - а было там аж за пол-сотню вьючных зверей, кроме сменных и ездовых, что под караванщиками - он не видел. И когда впереди возникла какая-то заминка, то подумал: вот оно. Повстречалась, наконец, торговая ватага, будет купля-мена, будет доля в караванном имуществе. Наверно, и впереди так сперва подумали. Какая-то мирная получилась заминка. Сперва. Никто тут не собирался за бешеную плату предлагать караванщикам себя и своих людей как охрану. Об откупе товарами или вьючным скотом тем более речь не шла. Сразу врезались всадники в толпу всадников, рубя направо и налево , теша железо мясом. Расчехлить оружие Тунай никак не успевал. Кистень у него был наиболее доставаем - и выхватил он кистень, и успел все же. А справа, слева, сзади уже неслись, завывая, другие всадники, смыкая кольцо облавы. Все они были конные, все - при доспехах и многие с огромными боевыми ножами в руках. Тунай уже знал, что эти ножи, ввозимые из-за Хребта, зовутся "мечами": было их с пол-дюжины у караванщиков. И виделся на самом темени ближнего пригорка, за рядами атакующих, неподвижный всадник в рогатом шлеме, верхом на: Нет, на безрогом звере. На лошади, как и прочие. А воздух уже пел, как при шумарте, визгливо-сипло: голосом пращных глыбок и стрел с невозвратными остриями. Не был Тунай связан обязательствами с людьми каравана. Но разбойники, замкнув облавное кольцо, позабыли его об этом спросить. Да и в любом случае - вряд ли он, зная себя, пустился бы прочь. Опомнился он, уже разогнав своего подседельного зверя навстречу одному из разбойников. Караванщики, даром что были захвачены врасплох, сейчас бились отважно - у них-то оружие не было зачехлено - и, может быть... Может быть - и. Но Тунаю не доведется этого увидеть. С первым же из намеченных разбойников он сошелся неудачно. Рослый конь разбойника с налета ударил его ездового зверя грудью - и лося швырнуло на задние ноги, а Туная швырнуло спиной на лосиный круп, боевой же шнур, выпущенный из разжавшихся пальцев, петлей темляка повис на запястье, грузно отягощая ударную руку, выводя ее из боя... А конный, привстав на стременах, уже вознес свой меч в умелом замахе - и не защититься, и вот теперь Тунаю предстоит погибнуть снова, наверняка, совсем без пользы и вообще невесть за что... * * * Вспышка. Будто вспышка черного пламени - вот на что это было похоже. Провал. * * * ... А придя в себя - он обнаружил, что находится где-то на середине склона, далеко от караванной тропы и высоко над ней. Он -- жив. Снова жив и снова невредим. И он - пеш. В левой руке у него меч, до крестовины выкрашенный алым, а правая рука, безоружная и не раненная, тоже густо выкрашена алым, от кончиков пальцев до самого плеча. И весь он - в алом, хотя и не столь густо. Вокруг -- тела. Груды тел и кусков тел. Разрубленных, разорванных: да, разорванных тоже, прямо сквозь плетение доспехов и вместе с ним. И внизу по склону, до самой караванной тропы - тела, кусками. Обрывками. Луки, мечи... Прямо перед Тунаем угнездившись на ровной площадке случайного валуна, стоит, подобно диковинному кувшину, голова в рогатом шлеме, и глаза ее изучают Туная с ужасающим изумлением. А взгляды караванщиков, опасливо сгрудившихся вокруг вьючных лосей далеко внизу, тоже устремлены на Туная. И во взглядах тех... Так, наверно, овцы на Зверного Хозяина смотрят. Или меленькие души походных костров - на Огневого. Некоторое время Тунай стоял, изо всех сил надеясь, что все как-то решится или хотя бы объяснится само собой. Однако время это - вышло. Так ничего и не дождавшись, начал он спускаться к караванной тропе: что ему еще оставалось?! Спускался неуклюже, в некоторых местах чуть не падая: в левой руке, словно дохлого суслика за хвостик, нес это проклятый меч - подальше от себя, на отлете, опасаясь пораниться и вообще не очень зная, как его положено держать и что с ним делать. Правую руку он тоже держал на отлете, хотя и по другой причине; и тоже не знал, что с ней делать. Ну хоть воду-то, чтобы омыться, они ему дадут теперь из общих запасов?! Должен дать, наверно... * * * ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ Показ мой окончен. Нет. Это я так думал (как оказалось - ошибочно). -- А где он сейчас? - якобы равнодушно интересуется Хардыд. Показываю. -- А как он туда.. сюда попал? - это Хардыд спрашивает еще равнодушней. Показываю. -- М-да. А можно узнать, Ваша Гадость, каковы у тебя на его счет планы? Не показываю. Нет оформившихся планов. -- В спутники Герою не думаешь его давать? Я поворачиваю в сторону Хардыда удивленную мысль. А ведь это пожалуй идея... -- Что, по архетипу положено? -- В общем, да... "Бывший варвар" - такой вот типаж. Проводник, Телохранитель, местами учитель. Местами дублирует типаж "Отставной рыцарь", поэтому может возникнуть нужда одного из них убрать. Но это не сейчас, это - ближе к финалу... -- А какие еще типажи? -- Ну, допустим "Верный слуга", но он уже израсходован. С некоторыми модификациями он у нас был и вообще, как видишь, не совсем точно в рамках архетипа - иначе продолжал бы существовать без проблем, в чистом виде таких не убивают... Типаж "Вор". Типаж "Ученик чародея" - его еще нет, надо как-нибудь при случае добыть: ладно, потом. -- Таких убивают? -- По желанию заказчика. Заказчик здесь -- кто? Не те, не обольщайся: самa сюжетная линия. Вот как она повернет, так и будет, не трави душу заранее. Так, кто еще из спутников... Ну "Девушка Героя", конечно. Нет, ее не убивают, хотя прямо-таки напрашивается иногда. -- Все равно еще отсутствует даже в эскизе... -- Ну, он пока маленький: можно в следующем томе. Или даже их через один... нет это уже поздновато. Кстати, ты учти: у нас здесь до сих пор ни одного женского образа нет - надо исправлять ситуацию. -- Один - есть. -- А! О! Не ждал от тебя такой пошлости, котенок. Нет-нет-нет, этому образу на съе... ну да, именно на съе-де-ни-е я Героя не отдам. -- Только через твой труп? -- Ну! Запомнил-таки? - - - - - ... Это было вскоре после начала правления Барона. Кажется, вообще на второй день: тот время зря терять не любил. Я все-таки в здешней законодательной структуре разбираюсь до сих пор слабовато - очень уж это вторичные--третичные дробления смысла. Но, кажется, принимался закон, кого-то или что-то изменявший. То есть что значит - "принимался"? Барон был за, новоназначенный Верховный Иерарх тоже не против, требовалось только подтверждение со стороны Большого Капитула. Там, правда, многие были против именно потому, что Барон - за, но помалкивали. Однако именно из их числа был член Капитула, который вдруг помалкивать прекратил. "Только через мой труп!" - вот как он высказался, гордо и с чувством достоинства. Вопрос: почему? Посмотрим: Ответ: привычка. Он, оказывается, всегда эту фразу произносил. На всех заседаниях. Не поручусь, что только поэтому в срок правления Герцога не был принят ни один сколько-то значимый закон. Что это однозначно плохо - тоже все-таки не поручусь: начинаются те самые дробления смысловых уровней. Но... -- У вас есть какие-либо возражения? - казенным голосом спрашивает Хардыд (присутствующий здесь на правах старшего советника), предупредительно поворачиваясь сперва в сторону Барона, потом - к отцу Гальто. Нет у них даже малейших возражений. -- Ваше предложение принято! - провозглашает Хардыд по-прежнему до невозможности казенным голосом. - Будте добры, помогите достопочтенному тару исполнить взятый обет. - (это он обращается к стражникам). Когда обет был исполнен, старший советник произнес фразу, которой, наверно, суждено стать исторической: -- Если кто-то из здесь присутствующих не может сделать ничего иного, кроме как умереть за идею - пусть умирает! - - - - - -- ... А типаж "Отставной клирик" - имеется? -- Он ведь еще не отставной! -- Еще нет. -- Ну, что я могу сказать? Растешь, котенок! Но все-таки пока только котенок: торопишься, форсируешь события. Наш Герой - еще не Волкодав, он пока что соответствует типажу "Щенок", а ты уже обдумываешь продолжение на уровне "Спутники Бультерьера". Тут сперва потрудиться надо - будет и "Бультерьер III" и "Пекинес - IV" : "Борзой, еще борзее"... А вот потом уже и до "Спутников легавого" дело дойдет... -- Посмотрим. Архетип - не догма, а руководство к действию. -- А я что - возражаю? Кстати, шеф, кто из нас сейчас произносит сакраментальную фразу? -- Давай вместе. -- (В м е с т е, н а д в а г о л о с а): " Как там наш герой?" гл. XVII О МИРЕ, ЧТО РАСПОЛОЖЕН НА ПОДМОСТКАХ - И О МИРАХ ВОКРУГ. Задние ряды узнали песню ещё до первых слов, по первым зву-кам мелодии - и взорвались хохотом. Хохот был подобен ветру; и донёс он до сцены ароматы острой луковой похлёбки и пива. Назгул эльфийку полюбил Немного трепетной любовью. Ей уши гоблинов носил И горкой сыпал к изголовью. Она его учила петь - Ей нравился могучий голос; И не позволил бы задеть С её главы он даже волос... За две недели Маллин уже освоился с ролью мальчика-чтеца. Пользоваться краткими отрезками отдыха он тоже научился. В этой интермедии у него роли не было, даже переставлять ширмы не при-ходилось, так что - лежи и отдыхай... Он и отдыхал. Правда, не лёжа. ...Назгул и эльфийка - сюжет этой песни Мне продали два менестреля Назгул и эльфийка, не верите если - Спросите у Галадриэли. И снова публика просто и бесхитростно заржала. Она вообще была проста, публика. Может, и вправду верила в "двух менестре-лей" - даже слыша эту песенку с детства. Знаешь автора, знаешь время формирования стихотворного цикла. И - что? Что из этого? ...С актёрской труппой он повстречался на следующий день после того, как покинул лекарский дом. Тогда весь город гудел, обсуждая новости - две их было. То есть больше, но гудел от двух. Во-первых - как стало известно, голову младшего принца, затерявшуюся во время налёта адских сил на замок... Так вот, голову эту нашли наконец. И теперь все члены безвременно прервавшегося рода будут погребены достойно, как подобает. Заодно и патрули прекратили перетряхивать город с повышенным рвением - что, конечно, приятно. А во-вторых... Вторая новость касалась именно того, что произошло в лекарском доме. Он позабыл, что он назгул, Забыл, что он Летучий Ужас, Плащ чёрный шире распахнул, Сказал, что хочет стать ей мужем. Две акробатки (одна - в неженской маске Летучего Ужаса и ещё с кое-какой неженской бутафорией) как раз проиллюстрировали этот сюжет мимической сценкой. Весьма недвусмысленно. Слышно было, как зрители, коротко и интенсивно хохотнув, затаили дыхание в предчувствии следующего куплета. У Маллина тоже дыхание на миг пресеклось - но по другой причине. ...Меньше всего было понятно, отчего сам Баклуин-целитель погиб так, как погиб. Ведь - все рассказывали - выглядело, будто убили его последним, дав муку смотреть , слышать, чувствовать - до конца; а гморки вроде бы таким образом расправляются лишь с теми, кто пытался остановить их с оружием в руках. Вовсе не похоже это на Баклуина. Да и какое оружие в лекарском-то доме? ...Много ты знаешь о том, что похоже, что непохоже, тар Маллин, принц Маллин! А оружие... ...Она ответила смеясь, Прикрытая одним румянцем: "Готова выйти я за вас, Давайте кольцами меняться." Взвыли задние ряды, дождавшиеся, наконец, описания варварского действа, коим во времена славных эльфов и славных предков сопровождался предсвадебный обряд. Варварского... До передних рядов, как до мумака, юмор ситуации доходил с опозданием. А может, там чинно соблюдали приличие - на приличных-то местах. Чуть не в тон звучала давно не настраивавшаяся виола, избегал брать высокие ноты певец, чтобы не пустить "назгула", а юные акробатки, крутившиеся по сцене в судорогах фривольной пляски, были не столь уж юны. Но это со зрительских рядов вряд ли отслеживалось. Даже с приличных мест. Оружие...Ну, вот лекарский ланцет - оружие? Вроде того - складного, маленького - который оказался в твоём правом кармане... Твоём? В правом кармане куртки, которую тебе дали, тар Маллин! Дали вместе со всей остальной одеждой, спасая твою жизнь, тар, принц, Герцог... Там ещё какие-то прописи обнаружились, в том кармане. Смысл их тебе, тар, не постичь: не обучен ты лекарскому искусству. Что-то отстаивать надо было, разбавлять, добавлять какие-то ингредиенты...И ещё дата повторного процеживания была там обозначена. Как раз на сегодняшний день. Что, тар Маллин, принц Маллин, Великий Герц Маллин - умеешь ты по этим прописям изготовить целебную смесь?! Не Герцог. До официальной интронизации - не Герцог. Вот, оказывается, о чём ты думаешь, не-герцог Маллин... Назгул и эльфийка - сюжет этой песни Кому-то покажется скверным. Назгул и эльфийка, их видели вместе, В зелёных лесах Лориэна. ...Актёры его приняли без вопросов. У них в труппе была нехватка, правда, именно для роли "подай- принеси - помоги - передвинь декорацию": сценических навыков ненужно, а вот сама роль - нужна. Вообще тут, кажется, не только вопросы - имена были как бы не в ходу: даже постоянные члены труппы между собой при общении звались по ролевому стандарту или по типажам масок. Ведущий Актёр, Клоун, Борец...К Маллину же иначе, чем "эй, парень" и вовсе не обращались. Потом, может, и начались бы вопросы: когда выяснилось, что голову покойного принца, вроде и захороненную торжественно в родовом упокоище, всё-таки продолжают искать...Но к тому времени " эй парень " уже вписался в структуру труппы - и не только как подавальщик декораций. А чью же голову захоронили в фамильном склепе, под плитой, на которой начертано твое имя, принц Маллин? Об этом спрашиваешь ТЫ, принц Маллин? Ты ВСЕРЬЁЗ об этом спрашиваешь, принц Маллин? Да, было в одном трактате, сборнике поступкоучений -ты пролистал его в те же дни, что и книгу о псевдоэльфийском фольклоре, принц Маллин... Было там упомянуто одно достославное деяние, принц Маллин: когда другой принц - не Маллин - скрывался от пламени мятежа во владении одного из немногих сохранивших верность вассалов, а предводитель мятежников, осадив... Тут понял он, что он пропал, Что близок он к развоплощенью, И он стремительно сбежал Из девы дивной поля зренья. Беднягу я могу понять: Его как будто ветром сдуло - Колечко не легко отнять И у влюбленного назгула! ...превосходящими силами его замок потребовал выдачи юного сюзерена живым или мертвым... Тогда тот владетель выслал осаждающим голову своего старшего сына, близкого принцу по возрасту и сходного с ним обликом - благо мятеж развязали дальноокраинные лорды, при дворе бывавшие редко. И, поверив, с триумфом возвратился в свои пределы глава мятежников. Чтобы через год самому лишиться головы - когда не примкнувшие к мятежу вассалы через год самому лишиться головы - когда не примкнувшие к мятежу вассалы встали под знамена законного принца. Тот же вассал, чей поступок прославлялся в трактате - он вот что сказал своей супруге: "Радуйся, жена! Видишь - сын наш достойно послужил господину!" Что, принц Маллин - привел бы ты подобный довод Баклуину-целителю? А потом, может, добавил бы: мол, раз благорожденный лорд своего сына отдал -- то... То - что? Правильно. Вот это и следовало добавить, согласно поступкоучительному трактату. Как, принц Маллин? Намерены вы, вернув себе престол, приказать, чтобы углубили и расширили эту главу в новых изданиях трактата? Нет? Странный вы все-таки человек, принц Маллин. Ну, да чего и ожидать от благорожденного тара, для спасения своей жизни примкнувшего к артели бродячих актеришек... Так что слушай комедийную песенку, тар. Слушай... ...Сюжет этой песни, хоть кажется новым, На деле, поверьте мне, старый; Назгул и эльфийка, по всем переводам - Не пара, не пара, не пара. * * * Ты опоздал тар. Можешь не слушать: песня закончилась. Слушай теперь доносящийся сквозь занавес звон монет, кидаемых на сцену. Не очень густой звон - ну, так ведь еще не конец спектакля, даже межпьесовой интермедии еще не совсем конец... Ах, да... Вот еще чем можешь заняться, тар: видишь - Борец готовится к выходу на сцену? Ну да, да, ты в числе прочих потом вынесешь на помост его огромную пустотелую гирю, старательно шатаясь, как и трое других помощников, от будто бы неподъемной тяжести... Между прочим, таки немалой - но это будет потом. А сейчас, тар - пожалуйста, отведи от него взгляд: он еще не завершил облачение. Ну, давай же, тар! Соблюдай свою роль - ведь ты всегда избегал смотреть на Борца, пока тот не скроет свои телеса в футляре черного трико, украшенного дешевой роскошью блесток поддельного Серебра. * * * ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ. Кстати, о Серебре. Я на досуге все-таки разузнал, что это такое. То есть не "разузнал". Нашел досуг проанализировать пару образцов - вот так, пожалуй... О заряде ядра говорить бессмысленно: это не элемент , а довольно сложный сплав, чуть-чуть трансформированный магически. То есть все легенды о Серебряных рудниках - легенды. Смысл легенд о его оружиенеуязвимости остается темным. Ну да, прочный он (материал); прочный и красивый. Ну и что? Для пробы сотворил образец, попросив Каато при тестировании соблюдать корректность. Каато походил некоторое время вокруг этого образца (формой и размером соответствующего одной из деталей тутошнего доспеха; не спрашивайте, какой именно - но лобные доли мозга находятся непосредственно за ней), потом одним ударом разрубил ее на две абсолютно равные части, при этом корректность тестирования вполне соблюдя. То есть - либо клинковая сталь тут во времена легенд была плохого качества, либо же у героев легенд руки не из того места росли. ...Это тестирование происходит на дороге в Равиньон, куда возвращается труппа после серии выступлений в пристоличном округе. Мы достаточно далеко, чтобы актеры нас не видели. Правда, сидящие в засаде во-он за тем поворотом разбойники-непрофессионалы, которые только что побоялись напасть на актеров, нас видят - но детали тестирования вряд ли могут разглядеть. Сейчас мы подойдем ближе. Так - видно? Да, кое-что им видно. Нечто блестящее в моих руках. Кажется, я забыл сказать: сейчас я вполне антропоморфен. Они выскакивают всей толпой и окружают нас. Их - восемь: шестеро с большими дубинами и двое просто ну очень здоровых. Что это не гморки я понял еще прежде, чем - что не профессионалы. Должен сказать, что подлинных гморков, как двуногой, так и четвероногой пород, уже заметно поубавилось в пределах и окрестностях столицы. Из двуногих, по сути, только один отряд остался: ТОТ САМЫЙ: Ну, те ребята особого статуса, они даже не вполне наемные... Эти - не те. Они - эти - устрашающе вопят и размахивают шестью дубинами и четырьмя кулаками. Что делать дальше, они не очень знают: по стереотипу поведения мы, двое путников без видимых признаков оружия на лице... то есть на теле... должны сейчас немедленно отдать им все деньги. Включая то блестящее, что они у нас издали видели. Пожалуйста. Денег нет, а блестящее отдадим. И убивать нас не надо, ладно? Интенсивность воплей падает, интенсивность размахивания падает гораздо медленнее. Но, кажется, убивать нас и вправду не будут (пробовать). Больше всего их удивляет безмятежная улыбка Каато. Шлю ему мыслеимпульс, чтобы он ее убрал или, по крайней мере, убавил - иначе нас сейчас все-таки начнут убивать. Конечно, тут же и окончат - но сейчас не хочется. Получите блестящее. Интенсивность воплей падает практически до нуля: трудно вопить, когда челюсть отвисла до груди включительно. Интенсивность размахивания падает вместе с дубинами. Конечно, не все Серебро, что блестит - но в данном случае это именно оно. Нас совсем раздумали убивать. Осматривают фрагменты детали, щупают, пробуют на звон и почему-то на вкус (на зуб), словно это золото. Убеждаются: Серебро. Что ж, зубом больше, зубом меньше... Нас мало того, что не убивают - забывают совершенно. Даже не замечают, как два меча, деликатно протиснувшись между сжимающими Серебро лапищами, рубят каждый фрагмент пополам, а потом - еще раз пополам. Некоторое время спустя до разбойников все же доходит, что процесс разделения драгоценного металла на восемь абсолютно равных частей каким-то таинственным образом завершен, и что с таким богатством на большой дороге оставаться опасно. Озираясь по сторонам они удаляются, одновременнно (как-то у них выходит) с грозно-гордым видом потрясая орудиями производства - и украдкой пряча по карманам фрагменты фрагментов. А у нас продолжается разговор, который выглядит примерно вот так: Я /провожая взглядом разбойников/: Неблагодарные. Мы им, можно сказать, жизнь спасли - а они ... Каато /меланхоличным тоном, которым он всегда пользуется, пытаясь философствовать/: Когда имеешь возможность убить, понимаешь, что можно не убивать. Я /все еще не успокоившись/: Любопытно, сколь многие суждения о "меньшем зле" используют разбойничью тематику. Шел человек, поскользнулся, вывихнул ногу - и не попал в лес, где его поджидала шайка разбойников... Каато /не отвечает, умудряясь и это делать меланхолическим тоном/ Я: В свое время один из наших цитировал фразу какого-то буддийского монаха: "Драться - плохо. Схватка высвобождает гнев и может вести к совершению одного из пяти основных преступлений. Поэтому надлежит сделать все и применить все возможные методы, чтобы избежать ее. Однако, если она все-таки началась, потерпеть в ней поражение - это еще хуже, чем начать драться..." А у вас есть буддийские монахи? Каато /не отвечает словами, не дает картинку - мысленную -которую я считываю из его ментала/: Полутемное помещение. За окном, или, вернее, за порогом слышен тихий свист ветра. Однако над этим местом повисла странная аура покоя и какой-то нездешней, отрешенной умиротворенности. Каменный круг. В центре - пламя костра. Мы слышим звук, напоминающий горловое пение. Это может быть свист ветра в аэродинамической трубе или странный низкий рев, вытекающий из перерезанной глотки исполинского хищника. Звук идет как бы откуда-то снизу. Не изо рта человека, который сидит перед огнем. Его глаза широко раскрыты. Одежда покрыта слоем пыли или грязи. Тот, кто не жил на Дар-Ксане, пожалуй, принял бы его скорее за мумию, замерзший труп, остановленный окоченением в такой странной позе. В руке, выставленной перед грудью, отсутствует даже естественное держание пальцев, сплетенных в какую-то сложную комбинацию - концентрационный локус. Сколько так сидит человек и где он? Непонятно. Он здесь и его здесь нет. Он везде - и нигде. Только сейчас я как бы осознаю, что смотрю на него глазами Каато, наполовину вышедшего из тени, держа руки на рукоятках клинков. Взгляд человека устремлен на Каато. Пляшет пламя. "Тот, кто стоит за границею жизни и смерти, не может быть убит.Если ты встретишь мать, ты можешь убить ее. Если ты встретишь демона, ты будешь способен убить его. Постигая искусство жизни и смерти, ты приближаешься к искусству жизни в смерти. Можно убить что-то. Я же - ничто. Ничто - и все." Человек по-прежнему недвижим. Каато делает шаг вперед. Проходит между камнями и вступает в огненный круг. Широко разводит руки - и мешочек с каким-то порошком покидает его ладонь, присоединяясь к пламени. Вспышка словно ослепляет разом все пять чувств. Каато стоит посреди пустыни. Каменный круг, напоминающий - для тех, кто знает - уменьшенную копию Стоунхенджа. След от огненного кольца. А перед Каато - горка то ли пепла, то ли песка. Каато зачерпывает из горки, омывает зачерпнутым лицо. Белый пепел, как плащ, развеивается по обе стороны от него. Каато зачерпывает вторую горсть. Поднимает ее вверх, над головой. И порыв ветра развеивает пепел по кругу. Каато садится и принимает такую же позу, в которой сидел человек. Одна из его рук - в концентрационном знаке, другая лежит ладонью вниз на последней горсточке белого пепла. И в ней постепенно возникает ощущение влажности, какое бывает, когда кладешь руку на хороший чернозем. На небе - вспышки, и кажется, что это не зарницы, а молнии. Над головой Каато - глаз тайфуна, который скоро прольется дождем... - - - - - А еще выяснилось, что и я, и Каато - оба очень любим смотреть на закат. Или восход. * * * ...В этом трико - длинном, включающем даже перчатки и капюшон с полумаской - Борец выглядел очень эффектно. Особенно когда, будто мячики, подбрасывал в воздух гири /частью поддельные/, крошил руками кирпичи /специально изготовленные, со слабым обжигом и на семь дюжинных - из песка/ и гнул гвозди /вполне настоящие/. Монеты медные и серебряные он тоже пальцами гнул, лишь с золотом делал вид , будто это ему не под силу - что вызывало у публики ажиотаж и - иногда - новый дождь монет "на пробу". Все это было. Но недаром Борец избегал появляться на сцене иначе, чем вот так, упаковавшись до кончиков пальцев. Когда Маллин впервые увидел его обнаженным до пояса, готовящимся к выходу - его (не борца, Маллина) чуть не замутило. Восемь пудов старого мяса. Краше в суп кладут. Впрочем, силовую нагрузку он держал прилично, особенно когда не надо было отступать от заученных траекторий раскачки, жима, подъема. А никогда и не надо было. Если в местности, куда труппа прибывала для выступлений, имелся борец-профессионал - то он сам к ним являлся задолго до того, как успевали декорации установить. Тогда договаривались. Если же не имелось такого - тогда после гиревых выступлений традиционный лозунг: "Почтенная публика! Есть ли среди вас силачи?!" - тем более можно было бросать смело. Желающих потягаться с чемпионом обычно не находилось: очень уж грозен он был, стоя в окружении трюковых гирь, украшенный арбузными буграми бицепсов... каменных, окостеневших, "съеденных" годами выступлений... Не надо преувеличивать. Когда (на памяти Маллина - однажды) из зрительских рядов вышел здоровенный крестьянин, польстившийся на обещанный победителю приз - его Борец "уговорил" без предварительной договоренности, и даже без каких-то особых приемов: просто сгреб в охапку, а потом уложил спиной на помост. И когда (такое при Маллине случалось трижды) перед выступлением к актерам подходили разухабистого вида молодцы, требуя плату "за место" - помнится, упоминания о таком налоге Маллин не встречал в "Кодексе податей" - Борец тоже выдвигался на первый план в самом начале разговора и очень вежливо объяснял требовавшим, что они оказываются сейчас в очень не выгодном положении, так как они здесь совсем одни, а его, Борца, много... В двух случаях этого хватало. Один раз из группы подошедших в свою очередь выдвинулся самый разухабистый, доходчиво растолковав всем, кто его слышал, идею, что, мол, от одного ножа - трем борцам бежать. Эшафотная чеканность этой фразы произвела впечатление на многих (как потом выяснилось - все-таки на немногих), однако проверить, насколько точен ее смысл, не удалось: Борец не побежал, он шагнул в сторону - вернее, как бы отвелся в сторону, словно сценический занавес - и за ним обнаружилось новое действующее лицо. Ведущий Актер. Он будто прямо сейчас готовился репетировать пьесу о варварах: во всяком случае, кистень был при нем. Правда, не сценический кистень с огромным мягким билом, сделанным из войлока, с войлочной же имитацией шипов - совсем другое это было оружие... Дальше все шло так, словно здесь и вправду репетировали пьесу по каноническому сюжету, без отступлений. Разухабистый демонстративно потянулся сунуть руку за пазуху - Ведущий Актер столь же демонстративно обозначил замах; тот, не поверив, сунул-таки руку именно туда, куда тянулся - Ведущий уже безо всякой демонстрации ударил, метя сквозь ткань как раз в запястье дотянувшейся (может быть) до упомянутого ножа руки. Попал, куда метил. Попал и свалил. Вторым взмахом он рассек воздух на уровне голов двух других участников пьесы, дружков самого разухабистого, вынуждая их умереть или пригнуться (они не умерли). И отшагнул назад, тоже соблюдая сюжетный канон. В рамках этого канона дружки, пригнувшись, самым естественным образом склонились над пострадавшим разухабистым. Дальше им оставалось только одно: подобрать его и в качестве Отважных Спутников, спасающих Раненого Героя, удалиться с места действия. Говорили они при этом много что (и тот кого они несли, недозашибленный, тоже вскоре разговорился). Однако все это Ведущим Актером не было принято к сведению - и, действительно, осталось без последствий. Позже он объяснил тем, на кого произвела впечатление фраза насчет ножа и бежать (а то были двое самых юных акробаток, примерно Маллинова возраста - и сам Маллин, хотя и по иной причине): эти "сборщики налога за место" на полноправных гильдиеров не похожи - они, так сказать, занимались самодеятельностью на собственный страх и риск. Ну, вот он и есть - риск... Точно ли так? Точно. В навыках псевдо- эшафотного лицедейства им не с профессионалами тягаться. При этих словах Клоун понимающе хмыкнул. ...Со скрипом приоткрылась дверь в хлебную лавку. Дверь, соответственно, была нарисована на малом занавесе - как и лавка - а потому скрипеть не могла; открываться тоже. Но - так было СЫГРАНО. Все еще интермедия. В щель которой не было, с улицы - ее не было тем более - просунулся краешек маски. Еще не узнаваемый. - Скажите, ржаной хлеб есть у вас? - Есть, - ответила маска лавочника (кто-то из Помощников под ней скрывался - Маллин даже не знал, какой именно, голос из-под маски звучал с искажением) - А пшеничный? - Есть. Зрительские ряды замерли в недоумении и предчувствии - сами не зная чего: сценка была новая, прежде ее не показывали. - А сдобный, праздничный, с орехами, изюмом, и ромовой пропиткой - ну, что по два серебряных за круг - тоже есть? - Тоже!! - с имитацией ярости Помощник переигрывал; ну, так помощник же... - А он свежий? - придирчиво осведомился голос "с улицы". - Свежий, свежий!!! Вновь скрипнула дверь, открываясь полностью - и тот, кто стоял за ней, показался на пороге. Был он, судя по маске, "здоров, румян и хорошего питания" (как в объявлениях о розыске говорится), хотя и немыт изрядно, со вкусом и со стажем; а одеждой - оборван. -- ... Подайте, Единого ради, кусок хлебушка сирому, убогому... -сходу загнусил он хорошо поставленным баском профессионального попрошайки,- Неделю во рту крошки не было! Публика - грохнула. Ржали задние ряды, по-прежнему благоухая пивом и луком, будто боевой магией запахов. И ржали, изо всех сил пытаясь смеяться, передние ряды. Терпкой смесью дешевых благовоний разило от них. Уж лучше бы пивом... Даже кое-кто из собравшихся за кулисами актеров неуверенно улыбался - таясь от соседей, да, пожалуй, и от себя: ТАК было сыграно. А сюжет они знали. Идея его, возникнув недавно, обсуждалась при всей труппе. Лишь Ведущий Актер - он сейчас отчего-то упражнялся с кистенем, хотя сегодня ему в обличьи Варвара уже не надо было показываться - на сцену не смотрел. А смотрел он на Маллина. Так - глянул кратко и вновь сосредоточился на кистене. * * * Идея этой сценки действительно возникла недавно. Еще свеж был в памяти случай с лже-гильдиерами, когда вынесло их на конфликт с другой гильдией. Профессиональные нищие довольно редко собираются вместе помногу. Особенно - в пределах городской черты: тут, трудясь даже большими артелями, у них бы выжить получилось, а вот у города - не очень. Эта ноша потяжелее, чем воровская гильдия. А труппа была еще не в городе - на подходе. Вот тут-то навстречу им и попалась такая артель, видимо, как раз собравшаяся для перекочевки в другой город. Как говорится - осень не за горами; нищие потянулись на юг... В данном случае получалось на восток, но - нет разницы. Этой артели бы на подмостках выступать: мгновенно роли распределили. С десяток здоровенных громил рассыпались по сторонам, ненавязчиво опираясь на массивные, суковатые, очень убедительно выглядящие костыли - а посередине двинулась колонна почти настоящих инвалидов: "Люди добрые! Извините, что мы к вам обращаемся! Сами мы не местные - нас тут, на окраине, сто человек табором стоит... Беженцы... Из горячей точки, из мятежного баронства... Помогите, кто чем может!" Вот так и шли, протягивая для подаяния солдатские подшлемники. Ведущий Актер тогда как раз начал упражняться с кистенем - но это не очень смутило колонну: она не остановилась; разве что костыленосцы стянулись друг к другу поближе, став при этом еще убедительнее. И Ведущий Актер, кажется, растерялся. Уже без уверенности он покосился в сторону Борца. А тот, как выяснилось, косился в его сторону. На Маллина в этот миг никто не смотрел... никто из актеров. Нищие - смотрели. Поскольку Маллин вдруг решил, что ему именно сейчас тоже стоит поупражняться. В метании ножей. Используя дальнее дерево слева от дороги как мишень. * * * Да - он, оказывается, умел метать ножи. Это в свое время стало приятным сюрпризом для него и для труппы. Но покамест обе стороны не могли толком оценить этот дар: Маллин не очень в него верил (слишком многое тут расходилось с навыком лучной стрельбы), а труппе тем более особо верить не приходилось. И вообще, для сцены уж лучше жонглерские трюки - пусть даже с ножами... Таких ножей, хранившихся в ларе с непервоочередным реквизитом, было восемь. Вот их Маллин сейчас и метнул. То есть не все сразу, а четыре (подряд один за другим и - один к другому, вплотную), потом сходил за ними и уже от того дерева метнул следующую четверку - в другое дерево, справа от дороги. Это совсем вплотную не легли, но все-таки одной ладонью места попаданий накрыть было можно. Ничего страшного: тренировка же! В другой раз лучше выйдет. Теперь на него смотрели не только нищие. А нищие, кстати, своих действий не изменили. Как шли в сторону актеров - так и прошли. Мимо. Даже, пока шли, просьбу о подаянии не прекращали. Правда, уже с меньшей настойчивостью. ... В тот же день Ведущий Актер, подозвав Маллина, сообщил, что его доля заработка увеличивается на две дюжинных. На целых две дюжинных! Подумать только... Это сколько же составляет - в меди, в серебре? Маллин попытался горько усмехнуться - но у него не очень получилось. По ряду причин. Например, с некоторых пор его начала посещать оригинальная мысль, что ночью, оказывается, холодно - и надо бы купить какой-нибудь плащ. И ещё сапоги: вправду ведь осень на носу... Что, Великий Герцог - уложишься ты с этими затратами в две дюжинных? Ах, да - ты ведь не вполне Герцог до интронизации, тар Маллин... И вообще ты о чём-то не о том думаешь, тар Маллин. Что-то такое ты видел, заслуживающее внимания. И это "что-то" не связано с твоей актёрской жизнью, принц Маллин. Сегодня видел. Только что. * * * Ведущий Актёр всё ещё пребывал сам-друг с кистенем. Что-то у него не ладилось сегодня с перебросом из правой руки в левую - перебросом, которого в комедии о варварах и нет вовсе. Клоун уже был за сценой. Акробатки и оба Помощника (один даже и сам ещё не расстался с маской булочника) сейчас помогали ему справиться с завязками облачения. Кто-то уже успел пододвинуть стул, единственный из не включённых в сегодняшние декорации; и кружка разогретого вина ненавязчиво стояла на ящике рядом, только руку протяни. Клоун был стар, старше всех в труппе. Восполнимый резерв сил на сегодня он растратил ещё с утра, во время комедии о варварах. По-хорошему ему в сценках между двумя основными пьесами и не стоило бы участвовать - но вот... Уже довольно давно Маллин заметил: к Клоуну относятся с тем же уважением, что и к Ведущему Актёру. Причём все так к нему относятся. Даже Борец. Даже Ведущий Актёр. Это как-то не укладывалось в представления о театральной иерархии. И - был случай - Маллин даже задал прямой вопрос, выбрав момент, когда это вроде бы звучало не бестактно: уже научился он ощущать такие моменты. И Клоун, неожиданно для Маллина, а пожалуй - для всех остальных тоже, вдруг встал в сценическую позу, лицом изобразив маску. И заговорил. Говорил он даже не о том, каково в его годы исполнять по шесть-семь сценок за концерт. Скорее о том он говорил, что все эти шесть-семь раз зритель смеяться должен. При одинаковой программе (ну, почти). И - по-настоящему смеяться, иначе не бывает: зритель ведь дурак полный, в сценическом мастерстве не понимает вообще ничего, а потому - всё чувствует... "Это, сынок, вроде труда проститутки, - последнее слово Клоун произнёс чуть ли не с гордостью, - Довести каждого клиента до высшей степени восторга, работая над ним так, будто он и есть её самая большая любовь, наконец-то встреченный Прекрасный Принц... Понял, сынок?" Пауза. Аплодисменты. Клоун "снимает маску" и неторопливым от усталости движением опускается на стул - вот на этот же, на котором он сидит сейчас. А актёры действительно хлопали ему -- будто и вправду были они зрителями, вынужденными чувствовать, не понимая, не вдумываясь... Маллин в глаза Клоуну посмотрел лишь однажды: когда прозвучало слово "Принц". И тут же отвёл взгляд. * * * А Ведущий Актёр - упражнялся. Уже не только Маллин поглядывал на него озадачено. Впрочем, все знали: требует к себе уважения Оружие Варвара, даже в сценическом варианте. Как раз после увеличения платы на две дюжинных Маллин, наконец, выдал свой к нему интерес, благо и повод возник: дали ему малую роль в "Сватовстве Варвара". Роль была, правда, без слов и без кистеня: выходил Маллин на сцену и со звоном ударял в церемониальную лопату; может, у варваров таки и вправду было заведено в свадебных обрядах, кто их знает, варваров - но в пьесе этим обозначалось начало нового действия. Тогда ему и пришлось порадоваться, что сценический вариант - с войлочным билом. Летало ядро кистеня, куда хотело, абсолютно игнорируя хотения Маллина. Классический "удар Варвара" - сам-себе-по-голове - у Маллина получился именно тогда, когда он вообще-то по мишени работать пробовал. Тут Ведущий Актёр у него это оружие и забрал, сказавши, что запасного била нет, а запасной головы - тем более. И каких-то соображений Маллина по поводу маски Варвара не стал слушать: какая разница, как там на самом деле, даже если ты, парень, что-то где-то о том читал (это где же и что, кстати?!) - мол, публика лучше знает, каким ей надо Варвара видеть. Положим, тут Ведущий несколько лукавил: он и сам этот типаж чуть иначе обыгрывал, чем Маллину доводилось видеть прежде. Не отступая от канона, произносил текст, и в движениях канон соблюдал - даже хватался в момент поворота за рога имитации ездового лося, как за руль детской самокатки, вызывая у зрителей дикий хохот - а вот как-то игралось скорее простодушие, чем злобная тупость. Даже чуть жалко его становилось. ...Опять же не о том ты думаешь, тар Маллин. А о чём тебе думать? Что такого видел ты сегодня? * * * Не было времени вспоминать: пришёл срок замены декораций. Окончена интермедия. И, крутясь вместе с остальными по сцене - унося, переставляя, подавая - он вдруг вспомнил. Это было во время прошлого выхода, когда требовалось подать Борцу железный реквизит. Взгляд. Как пика в грудь. Как топор в череп. Не турнирная секирка - а именно дровокольный топор: грубой ковки, почти не острый, убийственно тяжкий. На этот взгляд, линией смерти протянувшийся из задних рядов, Маллин будто напоролся всем телом. Но - не было тогда времени осмыслить, заметить. И сейчас нет. А впрочем, нет и взгляда: уже перемешалась зрительская масса, подалась в стороны, потеснилась. Те, кто сидел на приличных местах, протискиваются назад, теряясь в море луково-пивных запахов. А с первых рядов доносится уже тонкий аромат дорогого мыла и дорогих духов. Были первые места приличными - стали благородными. И действо, играемое после интермедии - благородная пьеса, высокая. "Гибель Флотоводца" называется. Это в сокращении. * * * ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ -Ну, и каковы ваши планы на сегодняшний вечер, мессир? - Хардыд неторопливо материализуется в поле моего зрения, следя за тем, чтобы вроде как случайно загородить от меня сцену. -Погоди, не мешай... Это ничего не значит. Это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ничего не значит. Тогда, на сцене, Маллин был неузнаваем под безликой маской обслуживающего персонала. И всегда он неузнаваем, если на сцене - как и каждый из труппы. Во-вторых - и это, пожалуй, не самоутешение - в том взгляде как-то отсутствовала направленность именно на Маллина. Когда напарываешься на ржавый гвоздь, это не значит, что он персонально для тебя был вколочен, причём сразу ржавым. Вообще, кажется, в последнее время случалось вот так же мельком замечать подобные взгляды, хотя и не врезаясь всем телом. И вряд ли смотревший, кем бы он ни был, намеренно сменил место, когда мешались зрительные ряды. Вряд ли. Тот, кто просто в никуда смотрит, как убивает, решившись действовать - вот так сразу и убьёт, не станет таиться выжидая случая. Нет, не на Маллина он смотрел. И прежде (тот же? иной? иные?) - не на Маллина. Будто весь мир убить готов - вот как смотрел он (они?). Может, именно поэтому нет чувства, что можно успокоенно перевести дух... * * * ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ -А как это я могу не мешать? - изумляется Хардыд. - Не для того меня нанимали, чтоб я не мешал! Он всё же смещается в сторону, при этом аккуратно продолжая загораживать вид на сцену. Вхожу в астрал второго уровня; Хардыд и тут пытается ставить преграду, но почти сразу бросает это бесперспективное дело. -Что, Ваша Гадость, сюжетом пьесы изволишь интересоваться? Не видел - не слышал прежде? -Видел. Слышал. Прежде. ...это очень давний сюжет. Очень известный. "Гибель Древней Империи, или Жизнеописание Святого, Благоверного, Достойного Флотоводца Туамлина, не склонившегося перед Демоном". В здешнем Мире это тоже достаточно давняя пьеса, которая, как говорят, была написана ещё в то время, когда Империя сохраняла единство. Зрители передних рядов испытывают некое дополнительное наслаждение от элегической грусти по поводу судьбы Автора: им известно, что заплатил он за пьесу головой, пав жертвой верности Верховному сюзерену. Акторам известно несколько иное: был автор щедро оплачен, купил в престижном городе бордель на четыре дюжины станков - в ту пору это для тара было даже менее зазорным, чем сочинение пьес - и на доходы от него зажил счастливо и богато, уже не занимаясь таким глупостями, как участие в театральных делах. Абсолютно неважно, кто прав. Важно - что сюжет классический. Он входит во все учебники. Насколько помню, разрабатывали его Брысь и Тхаун совместно. Правда, опять же насколько помню, Империя не имела особого касательства к этому Миру. Ей вообще было не до экспериментов в межМирьи, она как раз готовилась наносить ответный удар... Эксперимент. Полигон. Сценарий. В любом случае интересно, как первооснова преломляется сквозь традицию. Интриги между двумя придворными группировками при дворе молодого и безвольного короля, ставшие как бы дыркой, через которую в Мир снова проник Демон Изначального зла - от первооригинала, тут здешнего адаптатора особо хвалить не за что. А вот силы зла в облике зверей-из-моря (признаки корабля и морского дракона) - это мысль. Свежо и хорошо продумано. Святой Эльмо, покровитель Вод, равно как и благодать, в финале осеняющая непутевую ауру юного короля - тоже из местной экзотики. И тоже неплохо, хотя, на мой вкус, чуть слишком густо заварен бульон. А вот подавшийся искушению Демона Бел-Амор Многобородый, патриарх одной из фракций, он же адмиралов тесть, который ради блага своей группировки сводит свою дочь, его жену, со сластолюбивым сюзереном как раз тогда, когда Адмирал особо нуждался в ее поддержке - это не то что излишне,но... Просто не совсем к месту. Надо бы, когда все окончится, подбросить "Дневник" какому-нибудь автору. Любопытно, что у него выйдет: пьеса? книга? Может быть - сценарий фильма? Уловив мысль, Хардыд начинает рассказывать, что есть вариант фильма, когда человек надевает на голову особого рода шлем с виртуальным забралом и видит картину как бы глазами кого-то из героев или, например, случайных прохожих. Случаю его малой частью себя. * * * Все-таки Маллин чересчур поспешил сам себя успокоить. Да ведь это не вышло, говоря по правде... Во взгляде ли том дело или в чем-то другом - но он сейчас был, как говорится, "не в своей маске". Причем один раз так получилось в прямом смысле руны: к концу первого отделения, когда Демон уже открыл Флотоводцу, единственному из устоявших перед его чарами, глубины страшных истин - малый занавес вдруг невовремя распахнулся... то есть он распахнулся вовремя - просто Маллина там не должно было быть... Его вынесло на сцену. С адмиральской мантией, которую он должен был подать Туамлину чуть позже, и - в нелепой сейчас маске обслуги: на облачение мальчика-чтеца он ее еще не успел сменить. К счастью, Ведущий Актер действительно был ведущим актером. Он принял из рук Маллина адмиральский плащ, буркнув что-то про ходячую вешалку - и отвлек зрительское внимание диалогом, пока малый занавес, наконец, не задернули. Маллин это воспринял как сквозь сон. Будто зачарованный, стоял он за кулисами - и смотрел на снежно-белую маску Демона, жестоко карающего тех, кто польстился на его Зло. * * * ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ ...Несколько большую длю себя подключаю, уловив рассуждение иного оттенка. - Не знаю, не знаю...- брюзгливо тянет Хардыд - Слишком уж быстро и глубоко трансформируется образ. Недостоверно это. По-придуманному. - То есть? - Ну, я бы сказал так: мысль о том, чью голову поместили в родовой склеп, нормального парня его ранга и возраста все-таки должна волновать прежде всего с точки зрения осквернения этого вот родового склепа. И уж конечно она должна быть менее интенсивной, чем сетования по поводу прислуживания гире и ее борцу, у которых внешность и манеры не идеальны, а родословная того хуже. Согласен? Вообще-то да. Но будь это именно такой образ - достоверный по твоей системе отсчета - я и не остановил бы на нем свой взгляд с мыслью "мяу!". -...А остановил бы ты его с мыслью "гав!". Ладно, допустим... Только мою систему отсчета не трожь, договорились?! Извращенные Клирики будут существовать всегда! Во всяком случае до той поры, пока из многих вариантов толкования события люди не перестанут выбирать наиболее грязный. И тут он начал жаловаться мне на местные нравы. Вернее, даже не жаловался, а так - констатировал общий уровень. После буквального выполнения просьбы насчет "через мой труп!" неконструктивная оппозиция почти исчезла (конструктивная, правда, еще не появилась, но - уже, кажется, на подходе)."Почти" - оттого что возникла небольшая очередь безвредных великомучеников и кандидатов в таковые. Их все же больше, чем сперва думалось, так как весьма у многих высокопоставленных сановников жизнь, при всей комфортности, была беспредельно серая - и вот так им требуется ярко продлить ее в вечность. Насчет вечности, конечно, благие надежды, но вот ближним целям (не их) это и вправду послужит. С другой стороны, образ Хардыда уже начал потихоньку работать за него. Когда один из членов Верховного Капитула, человек очень, старый и давно болевший, вскоре после воцарения Барона умер - тут же поползли омерзительные слухи, что это Хардыд отравил его медленнодействующим ядом. Даже каким образом отравил, стало известно. Сановник этот, несмотря на возраст, был тончайшим ценителем вин и вообще гурманом - так вот, яд, оказывается, был ему подан в бокале с дешевым портвейном. А может, и одного портвейна как такового хватило. Последнее - уже корректива Хардыда, а все прочее ползло абсолютно без его подачи. Образ, что туту поделаешь... И не надо чего-то делать. * * * Лишь к четвертому, последнему действию, Маллин как-то очнулся. Долг позвал: в финале ему уже предстояло выйти на сцену законно, в качестве мальчика-чтеца. ("Это вы называете ДОЛГОМ, тар? - Да, называю, тар...") ...И не мог найти положенную маску. Костюм сценический тоже не мог найти. А спросить - не у кого: финальное действие таково, что все на сцене. Уже терпел поражение Святой и Достойный Туамлин, с малыми силами ринувшись в битву, как в омут, потому что только смерть оставалась ему от жизни. Уже рассеяны зверями-из-моря его лодочные войска, оставшиеся без прикрытия - а новые корабли, специально построенные для борьбы с чудовищами, перед самой битвой приказом короля были отозваны в столицу для участия в грядущем параде победы по поводу окончательного уничтожения чудовищ... А Маллин, последний, кто мог прийти ему на помощь - маску не находил. Вот, наконец, отказавшись сдаться, в полной броне бросился с кормы флагманской галеры и сам Флотоводец, последний из оставшихся в живых... И Демон отчего-то дал ему погибнуть, жестом приказав расступиться своим монстрам, кои жаждали и были готовы выхватить Туамлина из вод моря, взять в плен, подвергнуть Изменению... Все. Сейчас - время чтеца. И лучше выйти без маски, чем не выйти вообще. И остолбенел Маллин: чтец, в положенной маске и в костюме, стоял уже на сцене, среди остовов зверекораблей. Стоял - и декламировал текст (его текст!!) голосом Младшего Помощника. Без ошибок: ставили же они эту пьесу прежде! И все-таки... Все-таки Маллин - лучше читал. На его плечо легла рука. Он, вздрогнув обернулся, уже зная, кто это будет. Конечно - Ведущий Актер... А вот дальнейшее было непонятно. Приложив палец к губам - он тоже был уже без сценического облачения - Ведущий поманил Маллина к себе, в темный закуток между сдвинутыми с подмостков декорациями первого акта. * * * ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ - ...Ладно. С героем - ладно. Убедил. Ну хоть с полуглавными гадами от архетипа не отступай! - Что - тут тоже свой архетип?! - Ну конечно! Если в начале событийной цепочки негодяй пнул щенка или отобрал у детки конфетку - в конце за это будет сожжен дотла целый негодяйский город. Можно и в кровавых подробностях, только, знаешь как-то побезличнее при том. Чтобы ризы Героя оставались чисты - особенно пока он соплив и сентиментален. Действиями союзных войск это достигается, или, наоборот, зломерзкой изменой одного из негодяйских союзников - он, как ты понимаешь, тоже еще тот негодяй... Да, вот такой вариант - из числа наилучших. Правда, потом этого союзника как-то приходится убирать, даже прощенного Героем - а Герой, коала царя небесного, обожает даровать таким всепрощение... Правда, это проблема решаемая - их можно силами природы... Ну так и всех тогда - силами природы, вот! - О чем, Враг забери, ты говоришь?! - Ну - танком давить, драконом есть... Топить ПОД ними судно или обрушивать НАД ними свод пещеры тоже самое милое дело. В последнем случае есть свой нюанс; трупы с глаз сокрыты, может, они - трупы - даже и вовсе живы; это для сериалов. А если нет причин продлевать Мировое Зло - то лучше побесспорнее. Особо мерзких рекомендуется жечь: вулканом или тем же драконом... можно и другим. Иногда - при тщетной попытке Героя этому воспрепятствовать. Так оптимально сочетаются постулаты "прощайте врагам вашим" и "по делам их да будет им". Случай, а чего мы мудрствуем: тут принцип подобия великолепно работает -- "чем я тебя породил, тем я тебя и...". Ведь кто у нас здесь первостепенные гады второстепенного значения? Гморки! Вот пусть их стая крысоволков и употребят в пищу - живьем, назло Герою, который даже легкую рану может получить, безуспешно их спасая - тяжелую жалко... Снова начинаю слушать его минимальной частью себя. * * * -... А поменьше надо было об обычаях варваров рассуждать, - спокойно констатировал Ведущий Актер. - Клинковое же приветствие демонтрировать и вовсе не стоило! (Да, был случай: Маллин поправил ошибку Помощников, которым по роли Друзей Жениха требовалось салютовать обнаженными бутафорскими клинками, отдавая приветствие "по благородному". Вживую перед актеришками никто такой салют не проделывал - вот и ошибались... Потом, правда, Маллин был уязвлен в самую душу, увидев, что на сцене они его движение комически утрировали, как бы чуть не отсекая себе носы при приветствии.) Это Ведущий Актер отвечал - "почему". А на невысказанный вопрос - "что" он ответил сразу. ("Тут после третьего действия, я как раз маску менял, влез за кулисы... хорошо - не прямо на сцену хоть... один такой... ну, юноша щеголеватый - понял?, - жест, обрисовывающий берет модного фасона, со свисающим с него звериным хвостом - или, может, лапкой; другой жест, который очерчивает рукоять тесака с выгибом гарды, торчащую из под плаща, - Так вот - спрашивал он, есть ли среди нас другой юноша, даже, пожалуй, мальчишка.. И приметы дал. И браслетик описал железный - совсем как вот этот, которого я у тебя не видел и сейчас тоже не вижу. Что я ему ответил - знаешь? Догадываешься... Так вот, догадостный мой мальчик, ответил я ему, что был у нас кто-то похожий, ходячая вешалка, но вот прямо только что я его уволил. За непростительную ошибку. Сам, мол, видел, за какую - если с начала "Гибели Флотоводца" здесь сидишь... Уволил и в ярости вышиб его, бездаря, пинком через во-он тот выход. Поверил ли, спрашиваешь? Не знаю, а только сей же миг он в тот выход и шмыгнул. Правда без пинка, уж извини...") Эти объяснения времени заняли совсем мало. Маллин едва успел снять маску обслуги (оказывается, все еще оставался в ней). А сквозь занавес сейчас доносился звон: серебра о дерево, меди о дерево... Серебра - больше. Иногда кидали и золотые монеты, что угадывалось не по звону, но по суете мгновенного топота вокруг. Согласно тексту одной из пьес, наверняка известной им обоим, Ведущий Актер должен был сейчас протянуть Малллину кошелек со всей выручкой сезона и сказать что-то в духе: о нас, дескать, не заботься, повелитель, для нас нет чести выше, чем... (монолог на половину действия). Маллин же ответил бы: из металлов не золото, но сталь нужна ему... (на вторую половину действия монолог). Кошелек действительно был в руках у Ведущего, в них и остался. Какую-то пригоршню серебра вперемешку с медью он Маллину протянул: а впрочем, это было чуть больше, чем полагалось по расчету, даже считая две дюжинных прибавки. - Рекомендую вон тот выход - Ведущий кивнул в сторону, противоположную той, куда, по его описанию, двинулся гморк-щеголь. Слов прощания не было. Руки они друг другу пожали, правда. Поворачиваясь к выходу, Маллин успел увидеть, как Ведущий Актер брыкнул ногой в воздухе, на волосок не достав до Маллинова седалища. Он не собирался отступать от истины. Теперь хоть в храме мог клятву дать: уволен6ного он проводил пинком. * * * От всех этих предосторожностей никакого толку не вышло. То есть вначале казалось, что - вышло. Тот район столицы Маллин покинул без препятствий. Если даже преследователи будут о нем расспрашивать - вряд ли дознаются: уже вечереет, улицы почти пусты. Эх, ведь и вправду: кроме золота (серебра с медью) о другом бы металле подумать... Вряд ли отказал бы ему Ведущий в ноже из того метательного комплекта. Даже весь пояс с ножами, наверно, не пожалел бы: ведь мог же уволенный, вылетая на улицу от пинка, на лету этот пояс прихватить незаметно? А сейчас - только ланцет складной у него. Надо бы открыть его, кстати: темнеет уже. Мало ли, вдруг вот за тем поворотом... Поворот. За ним... ... Наверно, улица, куда гморк поспешил сперва, показалась ему малоподходящей для бегства. А может, встречные объяснили: парнишка с таким описанием здесь отнюдь не пробегал. И гморк кинулся к противоположному пути отступления - их действительно было только два. Скорее всего, он даже к театральному балагану не возвращался, резонно рассудив, что это от него не уйдет. Бежал, срезая углы, проскальзывая теснотой переулков. Город ему был известен, конечно же, несравнимо с уровнем Маллина. Да, он действтительно молод и одет щеголевато. А на головном уборе его - заячья лапка, не хвост. И совсем не таков его взгляд, как тот, что увиделся Маллину со сцены. Взгляд его - безмятежно весел. И тесак, тот самый гморковский тесак, впервые увиденный по-настоящему - уже в его руке. Можно и нужно было метнуть ланцет: Маллин успевал. Что его остановило - он не смог бы сформулировать. Неблагородство ли использования оружия дальнего боя, когда у противника - клинок для схватки на средней дистанции? Страх ли остаться безоружным? Они были в трех шагах друг от друга - и Маллин почти безнадежно двинулся вперед, на сближение: больше ничего не оставалось. Но уже на втором шаге ему кое-что вспомнилось - некий дом без кудучьей норы во дворе, зато с вырезным листом асселотуна над входом - и следующее движение его было не защищаться, но убивать. ... В сценическом мастерстве гморк не смыслил - потому ему оставалось чувствовать. Истину смерти он почувствовал, не осознав; тело его, без команды разума увидев причину для испуга, шарахнулось к стене - но он был жив, а вот Маллин, похоже, упустил свой единственный шанс, осекшись на полудвижении. Он тоже, не поняв, почувствовал неведомое - и помимо воли осадил себя разумом, выдернул из вселенной боя. И теперь он стоит перед убийцей с нелепо вытянутой рукой (бросок невозможен), с крохотным можичком в этой руке, и ему остается только умереть. Это гморк и понял, и почувствовал, занося тонколезвийный тесак. Взгляд его, успевший ужаснуться, не улыбался, с губ же улыбка не успела сползти. Взмах! И вновь Маллин что-то почувствовал - не боль от раны- но опять попыткой понять стреножил себя карсетом. За этот миг они сошлись, но вот уже Маллин снова стоит перед гморком в нелепо беззащитной позе, и нет у него в руке даже того жалкого ножичка, и... Гморк вновь поднимает оружие для удара. Теперь он улыбается глазами тоже: жертва решила поиграть? Тем слаще! Вот так, с улыбкой на всем лице, он шагнул к Маллину, перенес вес с опорной ноги... И, сохраняя улыбку - рухнул навзничь. Короткий ланцет торчал у него из левой стороны груди, войдя меж ребер до половины рукоятки. * * * - Твоя работа:? - с неудовольствием (нарушен архетип) спрашивает Хардыд, обращаясь к Каато. Темное Солнце без слов раскрывает ладонь, показвая. У него действительно была в руке точная копия складного ланцета. И она по-прежнему у него в руке: он ее не метнул. - Ты возражаешь? - вкрадчиво интересуюсь я. - Что Герой на первый раз управился один? С чего бы мне возражать: невелик подвиг. Просто, понимаешь, ему сейчас надо биться в рыданиях, и падать наземь рядом с угробленной двуногой крысой, содрогаясь крупной дрожью, и на земле тоже продолжать упорно биться в рыданиях, периодически борясь с приступами тошноты - потому что прежде он никогда никого не убивал и вот как это страшно, оказывается... - Понятно. А что должен делать я? - Ты? Ты в это время должен с упорством дятла раз за разом отбивать ему мыслеграмму: "Еще не вечер, парень, еще не вечер, Я СКАЗАЛ - ЕЩЕ НЕ ВЕЧЕР!!!, ты еще увидишь небо в алмазах..." Ну и так далее. - Ясно. Ты не возражаешь, если мы оба сейчас поведем себя чуть по иному? Ну, просто для разнообразия? - Да что за детские вопросы - "возражаешь, не возражаешь"... Слишком часто только от архетипа не отступайте - структура разрушится... * * * Утро. Раннее и ясное, не омраченное предчувствием, что добыча опять ускользнет. Некуда ей ускользать. Гморки идут по дороге. Настроение хорошее, под стать утру. Они даже надели выходные костюмы, а неизменные тесаки не прячутся под плащами или в рукавах, но открыто висят в ножнах из добротной кожи. На шапке франта болтается свежий заячий хвост. Даже то, что произошло вчера - а они знают, что произошло вчера, они нашли Щеголя - не ухудшает им состояние духа. Отнюдь. В особенности Франту. Ох, до чего же отнюдь, честно то говоря... Щеголь давно уже норовил, что называется, "поперед гморка в норку" юркнуть, особенно в отношениях с заказчиком. Ну вот - доюркался. Встречный патруль они дружески приветствуют - и патруль приветствует их. Они давно и хорошо знакомы. На поясе у патрульных - такие же тесаки. Мальчишки, правда, пока не видно. Зато впереди бредут двое явных лохов. У них даже нет оружия. Значит, можно будет весело сыграть "в дуэль" - наступить на ногу, - "Ах, вы меня оскорбили!" - Только смерть смоет это оскорбление. Дуэль! Только дуэль! - А какое мне дело, что вы безоружны! Изволили наплевать в душу благородного отпрыска. Защищайтесь!" У остальных тоже роли распределены; двое-трое (увы, на всех забавы не хватит) -"возмущенные друзья оскорбленного", стоящие на подстраховке. Прочим же остается завистливо вздыхать и надеяться, что уж в следующий-то раз роль подстраховщиков достанется кому-нибудь из них. Все идет как по маслу. Эти двое, конечно, более или менее крепки, но они явно не понимают, с кем связались. Как смешно они возмущаются: "Неужели эта дорога настолько узка, что на ней нет места?" Франт из Солнечного квартала и ходит там, где он хочет. Тот, кто выглядит покрепче, виновато разводит руками. Если благородные господа настаивают, он готов дать удовлетворение. Кому-то из гморков это даже кажется странным - ну да ладно. Гадкий дядя решил поиграть в героя. Лишил гморков развлечения - загонной охоты за убегающей, одуревшей от страха жертвой. Ничего, за это он дополнительно умоется кровью. А пока стоит себе, как стоял, даже кулаки не сжавши. Маг он, что ли? Да все равно - стоит ему хоть что-нибудь сказать, и при первом же звуке будет налицо случай злокозненного применения черных сил, и добрые граждане, ради сохранения общественного блага изрубившие его в "в фаршмак". Впрочем, нет, не маг: антимагические амулеты молчат. Просто крестьянин или беженец, который решил поиграть в героя. Ну, играй. Франт делает свой любимый ложный выхлест. Обычно жертва забавно дергается, и можно оставить первый порез, а если противник шарахнется очень сильно, то вообще повезет чисто и красиво снести кончик носа или уха. Но тот, видимо, оцепенел и не реагирует на финты, а улыбка так и висит на его лице, как будто наклеенная. Герой превратился в барана на бойне. Жаль. Обломалось клевое развлечение. Тесак заносится для удара по горлу. Но тут этот ублюдок делает резкий шаг вперед -- иИ его ладонь устремляется к горлу Франта, отводя в сторону ломающуюся в двух местах руку с тесаком. В странном пируэте он оказывается за спиной Франта, сокрушая о колено его позвоночник, тесаки "возмущенных друзей" врубаются в уже бесчувственный тру, которым их противник закрывается как щитом. Руки атакующего образуют странный крутящийся водоворот, люди с тесаками пляшут вокруг него - но их оружие почему-то оказывается тяжелым и неповоротливым, то коротким, то, наоборот, слишком длинным -- а ажурные гарды вместо того, чтобы защищать пальцы, путаются между ними и ломают их. Гморки уже не думают о том, как развлечь себя чужой смертью, они никогда не видели ТАКОГО, того, насколько можно с т р а ш н о убить человека голыми руками, делая это столь же деловито и естественно, как смахивают пыль. Метательные острия преследуют убегающих. Два клинка в руках второго путника взялись словно бы из ниоткуда, и они рубят где тонкую сталь тесаков, а где держащие их руки. Нет времени даже на то, чтобы с криком "Дяденька, пощади!" отбросить тесак и пасть на колени, украдкой тянясь к припрятанному в голенище стилету. Два человекоподобных вихря врезаются в гморков, словно в опавшие листья, кровь из ран пляшет как костер - и скоро буря стихает. В Равиньоне больше нет наемных убийц. А два путника продолжают ход, но идут медленно и осторожно, чтобы ма-а-ленькая точка на горизонте, оглянувшись назад, не заметила бы ничего. * * * ... А где-то вдалеке отсюда Бывший Варвар, присев на ствол поваленного дерева, неподвижно смотрит перед собой. Он давно уже не старается понять, куда он попал, что он здесь делает и вообще что происходит с ним и вокруг него. Где-то вдалеке Отставной Рыцарь бредет, пеший и бездоспешный, к рубежам своего родового владения. Он тоже не замечает, что творится вокруг: душа его болит, как загноившаяся рана. Впрочем, ничего такого особенного вокруг и не творится. Волна событий пока что миновала дальноокраинные округа, а Уэстваллад - дальноокраиннее многих. И точно так же, не оглядываясь по сторонам, с саднящей душой, где-то вдалеке идет по пыльному тракту Отставной Клирик. То есть даже еще не отставной. А Вор - тоже вовсе не отставной еще - он как раз недалеко сейчас, в черте Равиньона. И он в данный момент особыми душевными страданиями не мается. То есть о Самае ему действительно вспоминать неприятно - однако о нем Вор и не вспоминает сейчас. И еще где-то в этом Мире есть будущая Девушка Героя и Ученик Чародея (возможно, начинающий маг). О них вообще ничего покамест неизвестно, кроме того, что - есть такие. А о многих других, тех, кто есть в этом Мире и смежных с ним, даже этого неизвестно... И где они встретятся, где и как сведет их вместе - не отследить из данной плоскости, проходящей сквозь Миры. Однако - будет это. Теперь - будет...